Чимкент: "Аурика", 1997. 560 с; ил. ("Женщина-миф") Смотрите также: Учебный сайт
Учебные материалы


Чимкент: "Аурика", 1997. 560 с; ил. ("Женщина-миф")



относилась по-особенному - может быть, из-за изумительных по красоте

окрестностей, а может быть, потому, что я с самого начала верила, что,

несмотря на все препятствия, Кирьят-Шмона сумеет выстоять. В общем, связи

мои с этим городом с 1949 года никак нельзя назвать чисто формальными. Город

начался как транзитный пункт, маабара, жестяной городок, "бидонвиль",

переполненный удивленными иммигрантами, которых только что свезли сюда с

пристаней и аэродромов и которые не понимали, где они и почему. До соблазнов

Тель-Авива отсюда было далеко. Поблизости не было ни одного города - только

несколько киббуцов со своими полями и садами и болота долины озера Хула,

которые мы только начали осушать. Тут-то правительство и решило основать

город, центр, который станет сердцем вновь заселяемой области, долгими

неделями мы сидели над планами и картами, стараясь предвосхитить будущие его

потребности и нужды. На месте маабары стал подниматься город. В Кирьят-Шмона

были построены школы, общинный центр, легкая промышленность, даже

плавательный бассейн, и все было продумано до последнего гвоздя, кроме

одного: как отнесутся новые иммигранты к тому, чтобы им тут жить. Да,

ландшафт прекрасен и климат бодрящий, и новенькие домики очень хороши,

говорили они, но - очень одиноко тут, и работы не хватает на всех.

Европейские евреи говорили, что мы забросили их в сердце пустыни, а

восточные - недвусмысленно заявили, что мы слишком торопимся навязать им

новые обычаи, разрушая их собственные, и вообще обходимся с ними, как с

гражданами второго сорта.

Население в городе все время менялось. Каждый раз я возвращалась оттуда

в Иерусалим со списком новых предложений, на осуществление которых, как

правило, не было денег. У меня сердце разрывалось при виде домов,

построенных нами с таким трудом, которые стояли пустые. Тогда мы увеличили

субсидии - прибыли новые группы иммигрантов и большинство из них осталось на

месте. Остались и после Шестидневной войны, когда Кирьят-Шмона превратилась

в излюбленную мишень арабских ракетчиков-террористов, действовавших из-за

ливанской границы, и после того, как террористы, совсем недавно, вошли в

город и стали убивать в самом городе. Как только предоставляется

возможность, я отправляюсь в Кирьят-Шмона посидеть в городском сквере со

старожилами, вспомнить то время, когда ни они, ни я не думали, что город

сможет развиваться. Но и теперь я возвращаюсь оттуда со списком пожеланий -

но и теперь не хватает денег на их выполнение.

То, что я сейчас скажу, вероятно, удивит сторонников "конструктивной

критики" Израиля, в частности - так называемых "новых левых". В те

напряженные семь лет мы, кроме новых зданий и поселений для евреев, строили

и для арабов, потому что, говоря о гражданах Израиля, мы имели в виду всех

граждан Израиля. Когда у меня возникали споры с жителями Кирьят-Шмона и

других поселений, непременно кто-нибудь из толпы кричал, что арабам лучше,

чем им. Конечно, это было не так, но неправда - и неправда злобная - то, что

мы якобы арабов игнорировали. Правда, мы заняли дома арабов, бежавших из

страны в 1948 году, под квартиры для новых иммигрантов, хотя арабское

имущество оставалось под специальной охраной. В то же время мы ассигновали

10000000 фунтов на новые дома для арабов и предоставили жилье сотням из них,

оставшимся в Израиле, но потерявшим кров в результате войны. Но из-за того,

что мы поселили новых иммигрантов в домах бежавших арабов, поднялся такой

крик - как будто можно было использовать эти дома по-другому! - что в 1953

году мы провели закон о приобретении земли, по которому, по крайней мере,

две трети арабов, предъявивших претензии, получили за нее компенсацию и

получили обратно свое имущество - или равное по стоимости. Притом никто из

них не должен был приносить присягу верности перед тем, как его требование

выполнялось.

У меня кровь закипает, когда я читаю или слышу об арабах, с которыми мы

якобы жестоко поступили. В апреле 1948 года я стояла часами на хайфском

побережье и буквально умоляла арабов Хайфы не уезжать. Никогда я этого не

забуду. Хагана только что взяла Хайфу и арабы обратились в бегство - потому

что их руководство так красноречиво убеждало их, что это будет самое умное,

а британцы так щедро предоставили им десятки грузовиков. Что ни делала, что

ни говорила Хагана - все было тщетно. И обращения через громкоговорители,

установленные на машинах, и листовки на арабском и на иврите, подписанные

еврейским рабочим советом Хайфы, которые мы сбрасывали на арабские районы

города. В них было написано: "Не убегайте! Вы этим навлечете на себя

бедность и унижение. Оставайтесь в нашем и вашем городе!" Британский

генерал, сэр Хью Стокуэл, командовавший тогда британскими войсками, сказал:

"Первыми убежали арабские лидеры, и никто ничего не сделал, чтобы

предупредить начавшееся общее бегство, которое переросло в панику". Они

решили уйти. Сотни уехали через границу, но некоторые собрались на берегу -

ожидать кораблей. Бен-Гурион позвонил мне и сказал: "Поезжай немедленно в

Хайфу, проследи, чтобы с арабами, которые там останутся, обращались как

следует. Постарайся уговорить тех арабов, которые собрались на берегу,

вернуться. Внуши ты им, что им нечего бояться". Я поехала немедленно. Я

сидела там на берегу и умоляла их разойтись по домам. Но у них был один

ответ: "Мы знаем, что бояться нам нечего, но мы должны уехать. Мы вернемся".

Я не сомневалась, что они уезжают не потому, что боятся нас, а потому, что

до смерти страшатся, как бы их не сочли изменниками арабского "дела". Я

говорила и говорила до хрипоты, но тщетно.

Почему мы хотели, чтобы они остались? На то были две причины: прежде

всего мы хотели доказать миру, что евреи с арабами могут жить вместе - о чем

бы ни трубили арабские руководители, - а, во-вторых, мы прекрасно знали, что

если полмиллиона арабов покинет сейчас Палестину, то это вызовет переворот

во всей экономике страны. Тут уместно будет высказаться еще по одному

вопросу. Я хочу, раз и навсегда, ответить на вопрос - сколько палестинских

арабов в действительности покинуло свои дома в 1947-1948 годах? Ответ:

максимум - 590 000. Из них 30000 уехало сразу после ноября 1947 года, после

резолюции ООН о разделе: еще 200000 - зимой и весной 1948 года (в том числе

большинство из 62000 хайфских арабов); еще 300000 - после провозглашения

еврейского государства в мае 1948 года и арабского вторжения в Израиль. Это

действительно была трагедия, и она имела трагические последствия - но надо

посмотреть фактам в лицо, и тогда и теперь. Арабы кричат о "миллионах

палестинских беженцев" - и это такая же неправда, как их утверждения, что мы

заставили арабов покинуть свои дома. "Палестинские беженцы" появились в

результате стремления (и попыток) арабов разрушить Израиль. Это был

результат, а не причина. Конечно, в ишуве были люди, говорившие еще в 1948

году, что для Израиля было бы самое лучшее, если бы все арабы уехали, но я

не знаю ни одного серьезного израильтянина, который бы так думал.

Во всяком случае арабам, оставшимся в Израиле, жилось легче, чем тем,

кто уехал. До 1948 года по всей Палестине вряд ли была хоть одна арабская

деревня с электричеством и водопроводом - а через двадцать лет не осталось,

вероятно, ни одной, не присоединенной к электросети, и ни одного дома без

водопровода. Когда я была министром труда, я проводила много времени в этих

деревнях, и то, что мы там делали, радовало меня не меньше, чем исчезновение

маабараот. Одно дело - слухи и пропаганда; другое дело - факты. Не "новые

левые", а я, как министр труда Израиля, открывала новые дороги и посещала

новые квартиры в арабских деревнях по всей стране. Кстати, мое любимое

воспоминание этого времени - деревня в Нижней Галилее: деревня эта была на

холме, а источник, из которого жители брали воду, - внизу, и таскать воду на

холм было дело нешуточное. Мы построили для деревни дорогу, и по этому

поводу был устроен праздник с угощением, флагами и речами. Неожиданно для

всех слово взяла молоденькая женщина - для арабов это необычно. Она была

очень хороша в своем длинном лиловом платье, и речь ее тоже была прелестна.

Она сказала: "Мы хотим поблагодарить министерство труда и министра за то,

что они сняли тяжесть с ног наших мужчин. Но теперь мы хотели бы попросить

министра, если он может, снять тяжесть и с голов наших женщин". Этими

поэтическими словами она дала понять, что хочет, чтобы провели водопровод и

чтобы ей не надо было таскать воду на голове, даже по новой дороге. И через

год я возвратилась в эту деревню отпраздновать новое радостное событие - и

на этот раз я открыла десятки кранов.

В это время я чуть не лишилась своего поста в министерстве труда. В

1955 году подошло время выборов. Мапай очень стремился иметь мэром

Тель-Авива лейбориста, и Бен-Гурион решил, что я - единственный кандидат,

имеющий шансы быть избранным. Я была не очень довольна, потому что мне не

хотелось покидать министерство, но, поскольку таково было партийное решение,

у меня не было альтернативы.

- Но ты все-таки пойми, что в таком случае я должна буду выйти из

кабинета, - сказала я Бен-Гуриону.

- Об этом не может быть и речи, - возразил он. - Мы тебя сделаем

министром без портфеля.

- Нет, - сказала я. - Если я буду мэром, то я буду только мэром.

Он очень рассердился, но, к счастью для меня, мы не получили в

Тель-Авиве большинства голосов. Поскольку мое избрание на тель-авивском

совете зависело от двух мужчин, принадлежавших к блоку религиозных партий, и

один из них отказался голосовать за женщину, я не стала мэром, а продолжала

работать в министерстве труда, рассчитывая, что останусь там еще много лет.

Хотя я и была довольна таким исходом дела, но была вне себя от того,

что блоку религиозников удалось в последний момент использовать в своих

целях мою принадлежность к женскому полу, словно женщины Израиля не внесли

своего вклада в построение государства. А ведь не было поселения в Негеве

или в Галилее, где с самого начала ни трудились бы женщины. И разве

представители религиозного блока не сидели в Кнессете вместе с женщинами в

эту самую минуту? Разве они ни согласились с участием женщин в Еврейском

Агентстве и в Ваад Леуми? Возражать против избрания меня мэром на том

основании, что я женщина, - это та политическая тактика, которая внушает мне

презрение, - и так я и сказала, не выбирая выражений.

Религиозные вопросы - я имею в виду случаи, когда религиозные партии

старались настоять на своем, - возникали несколько раз в течение пятидесятых

годов. Мы твердо решили не вступать в открытый конфликт с религиозным

блоком, если только его можно было избежать: у нас и без этого хватало

тревог. Тем не менее, периодически возникали стычки, приводившие к

правительственному кризису.

В те дни израильтяне повторяли анекдот. Человек говорит, вздыхая: "Две

тысячи лет мы дожидались еврейского государства - и надо же, чтоб дождался

его именно я!" В эти первые годы все мы порой, хоть и очень мимолетно,

испытывали это чувство. И так как в Израиле ничто не стоит на месте, в 1956

году у Бен-Гуриона появились на меня новые планы.
ПРАВО НА СУЩЕСТВОВАНИЕ
Прежде чем рассказывать о том, как эти планы повлияли на мою судьбу,

надо объяснить, что в то самое время, когда я была министром труда,

Бен-Гурион, изможденный физически и духовно, решил отказаться от поста

премьер-министра и министра обороны. Предыдущие двадцать лет довели его до

изнеможения, и он просил предоставить ему двухгодичный отпуск. Ему надо было

переменить обстановку, и он собирался уехать в небольшой киббуц - Сде-Бокер,

в Негеве, недалеко от Беер-Шевы. Там, объяснял он нам, он опять заживет как

первопоселенец в коллективе и посвятит свои силы превращению пустыни в

плодородную землю. Для нас это было как гром среди ясного неба. Мы умоляли

его не уходить. Было еще слишком рано: государству едва исполнилось пять

лет; собирание изгнанников далеко еще не было завершено; соседи Израиля все

еще были с ним в состоянии войны. Нельзя было Бен-Гуриону бросать

руководство страной, которую он столько лет вел и вдохновлял, - и нельзя ему

было бросать нас. Мы просто не могли себе этого представить. Но он так

решил, и все, что бы мы ни говорили, все было тщетно. Моше Шарет стал

премьер-министром Израиля, сохранив портфель министра иностранных дел, и в

январе 1954 года Бен-Гурион уехал в Сде-Бокер (он прожил там до 1955 года,

когда стал сначала министром обороны, а потом и премьер-министром, а Шарет

остался опять только министром иностранных дел).

На посту премьера Шарет был, как всегда, умен и осторожен. Но я должна

сказать, что при всем уважении и симпатии руководства Мапай к Шарету - почти

все мы больше любили Шарета, чем Бен-Гуриона, - когда возникали

по-настоящему трудные проблемы, мы все - и Шарет в том числе - обращались за

советом к Бен-Гуриону. Сде-Бокер внезапно стал одним из знаменитейших мест

Израиля; поток писем и посетителей был неистощим - и Бен-Гурион, которому

нравилось воображать себя простым пастухом-философом, который полдня пасет

киббуцных овец, а другие полдня читает и пишет, если и не держал руку на

самом кормиле государственного корабля, никогда не убирал ее прочь.

Вероятно, это было неизбежно; плохо было то, что Бен-Гурион и Шарет,

несмотря на годы сотрудничества, никогда не ладили. Слишком они были разные

- хотя оба были горячими социалистами и горячими сионистами.

Бен-Гурион был деятель, веривший в дела, а не в слова, убежденный, что

в конечном итоге значение имеет лишь то, что и как делают израильтяне, а не

то, что о них говорят и думают в остальном мире. Первый вопрос, который он

задавал себе - и нам: "А это хорошо для государства?" Что означало: "Будет

ли это в дальнейшем хорошо для государства?" В конце концов, история будет

судить Израиль по его делам, а не по его заявлениям, и не по дипломатии, и,

уж конечно, не по количеству хвалебных передовиц в международной прессе.

Вопрос о том, чтобы нравиться или снискать одобрение, меньше всего

интересовал Бен-Гуриона. Он мыслил в категориях суверенности, безопасности,

сплочения и реального прогресса, и по сравнению с ними мировое или даже

общественное мнение представлялось ему сравнительно маловажным.

Шарет же был бесконечно озабочен тем, как политические деятели мира

относятся к Израилю и что надо сделать, чтобы Израиль выглядел хорошим перед

иностранными министрами и Объединенными Нациями. Его критерием был

сегодняшний образ Израиля и суд о нем современников, а не истории и

историков. Больше всего он, по-моему, хотел, чтобы Израиль считался

прогрессивной, умеренной, цивилизованной европейской страной, поведения

которой ни одному израильтянину - и, разумеется, ему самому - никогда не

пришлось бы стыдиться.

К счастью, долгое время - фактически до самых пятидесятых годов - оба

они очень хорошо работали вместе. Шарет умел вести переговоры, он был

прирожденный дипломат, Бен-Гурион был прирожденный вождь и борец.

Сотрудничество столь непохожих дарований, темпераментов, позиций приносило

огромную пользу и сионизму, и рабочему движению. Они не походили друг на

друга, они не дружили по-настоящему - но они друг друга дополняли и,

конечно, главные цели у них были общие. Однако после провозглашения

государства их несовместимость стала бросаться в глаза. Словом, в 1955 году,

когда Бен-Гурион вернулся из Сде-Бокера (о причинах я расскажу потом),

разногласия между ними и напряженность в их отношениях дошли до предела.

Основной конфликт между ними всегда возникал по вопросу о том, как

Израиль должен отвечать на действия террористов. Шарет не хуже, чем

Бен-Гурион, понимал, что вечным вылазкам арабских банд из-за границы должен

был быть положен конец, но острое расхождение между ними было по вопросу -

как это сделать. Шарет не исключал репрессалий. Но он больше, чем кто-либо

из нас, верил, что лучший способ - оказывать нажим на власть предержащих,

чтобы они, в свою очередь, путем нажима на арабские страны, заставили их

прекратить помощь и подстрекательство террористов. Он был уверен, что хорошо

написанные протесты в Объединенные Нации, искусные и информативные

дипломатические ноты и неустанные разъяснения в конце концов, окажут

действия, в то время как вооруженные репрессалии вызовут бурю неодобрения и

еще ухудшат наше и так не слишком благоприятное международное положение.

Насчет бури неодобрения он был совершенно прав: это был настоящий смерч. Как

только оборонные силы Израиля отвечали на террор - а при этом неизбежно

бывали убиты и ранены ни в чем не повинные арабы - Израиль немедленно и

очень сурово осуждался за "зверства".

Но Бен-Гурион считал, что он ответственен, в первую очередь, не перед

западными государственными деятелями или международным трибуналом а перед

нашими гражданами, живущими в израильских поселениях и подвергающимися

постоянным атакам арабов. Он считал, что в любом государстве первейший долг

правительства - защищать себя и своих граждан, как бы на это ни смотрели за

границей. Было и еще одно очень важное для Бен-Гуриона соображение: граждане

Израиля - весь конгломерат людей, языков и культур - должны были твердо

усвоить, что за их безопасность отвечает правительство, и только

правительство. Куда проще было под шумок сформировать антитеррористические

группы, закрыть официально глаза на их частные акты отмщения и громогласно

отрицать свою ответственность за "инциденты". Но это нам не подходило. Мы

по-прежнему протягивали арабам руку мира, но в то же время дети израильских

земледельцев на границе должны были по ночам спокойно спать в своих

кроватях. И если этого можно добиться только нанося беспощадные удары по

лагерям арабских разбойников, это должно быть сделано.

В 1955 году были проведены десятки таких израильских рейдов - в ответ

на наши все увеличивающиеся потери, на минирование дорог, на нападения из

засады на наши машины. Рейды наши не покончили с террором, но установили

тяжелейшую расплату за жизнь наших поселенцев, а заодно и израильтян научили

полагаться на свои вооруженные силы. Этим подчеркивалось - для новой части

населения, по крайней мере, - какая разница между жизнью в стране, где тебя

терпят, и в своей собственной стране. Но, к сожалению, в результате этого

Бен-Гурион и Шарет еще больше отдалились друг от друга, ибо некоторых

репрессалий Шарет не одобрял.

Через некоторое время Бен-Гурион перестал называть Шарета по имени и

разговаривал с ним как с чужим человеком. Шарет невыносимо страдал от этой

холодности. Он никогда ничего не сказал об этом публично, но дома, по ночам,

он заполнял страницы своего дневника гневными анализами Бен-Гурионовского

характера и поведения по отношению к нему, Шарету. В 1956 году Мапай стала

подыскивать нового генерального секретаря. Бен-Гурион решил, что это -

идеальная работа для меня, спросил моего мнения по этому поводу и предложил

обсудить это вместе с другими коллегами у него дома в Иерусалиме. Не все

отнеслись к его предложению с восторгом, я же, хоть это и означало, что мне

придется уйти из кабинета, была готова принять решение партии и слушала

возникшую дискуссию с большим интересом. Конечно, мне не хотелось передавать

мое министерство кому бы то ни было, но будущее партии Мапай (пострадавшей

на выборах 1955 года) меня очень заботило. Я считала, что она должна - и

может - вырасти, и что угроза ей, как справа, так и слева, может быть

отведена, если руководство партии, которое до сих пор - по понятным причинам

- слишком уж перекладывало свою работу на плечи Бен-Гуриона, сделает

необходимое усилие. Тут я услышала, как Шарет пошутил: "Уж не стать ли мне

генеральным секретарем партии?" Все рассмеялись - кроме Бен-Гуриона, который

прямо-таки вскочил на ноги при этой шутке. Не думаю, что он когда-нибудь сам

попросил бы Шарета выйти из кабинета министров, - но тут неожиданно

представился удобный случай, и не таков был Бен-Гурион, чтобы этим случаем

не воспользоваться.

- Замечательно! - вскричал он. - Чудная мысль! Это спасет Мапай!

Остальные удивились, немного смутились, но, подумавши, решили, что это

и в самом деле хорошая мысль, и партия с этим согласилась. Заседания

кабинета все больше и больше превращались в арену политических споров между

Бен-Гурионом и Шаретом; такое решение вопроса - пусть не слишком элегантное

- было, или, по крайней мере, казалось, облегчением всем нам, ибо снимало

напряженность, происходившую от постоянных пререканий этих двух людей.

- А тебе разве не кажется, что сделать Моше генеральным секретарем -

хорошая мысль? - спросил меня Бен-Гурион пару дней спустя.

- Но кто же будет министром иностранных дел? - поинтересовалась я.

- Ты! - спокойно ответил он.

Я не могла поверить своим ушам. Это уж совсем никогда не приходило мне

в голову, и я не думала, что смогу с таким постом справиться, да мне и не

хотелось. Только в одном я была уверена: что мне не хочется уходить из

министерства труда, и так я и сказала Бен-Гуриону. Сказала также, что мне

неохота садиться в кресло Шарета. Но Бен-Гурион не слушал моих возражений.

"Так и будет", - сказал он. Так и стало.

Шарет был глубоко потрясен. Думаю, ему всегда казалось, что если бы я

не согласилась принять его любимое министерство, Бен-Гурион примирился бы с

тем, что он там останется навсегда. Но в этом он ошибался. Их отношения уже

не могли улучшиться, для этого было слишком поздно, хотя Шарет долго этого

не понимал. Только когда его ближайшие друзья, Залман Аран и Пинхас Сапир,

прямо сказали ему, что если он не выйдет из правительства, то Бен-Гурион

опять уйдет, Шарет сдался. Однажды Леви Эшкол сказал: "Как премьер-министр

Израиля Бен-Гурион стоит, по крайней мере, трех армейских дивизий". И то,

что Шарет согласился с этой оценкой, дает понятие о силе и престиже

Бен-Гуриона в то время. Конечно, позже противники Бен-Гуриона обвиняли его в

том, что он отделался от Шарета специально, ибо тот затруднил бы ему

проведение Синайской кампании. Но я уверена, что такого умысла тут не было.

История их отношений на этом не закончилась. Шарет на некоторое время ушел

от общественной жизни, а потом стал председателем Еврейского Агентства. В

1960 году, когда вспыхнуло так называемое "дело Лавона", Шарет, уже

пораженный болезнью, которая его убила пять лет спустя, резче всех

критиковал Бен-Гуриона за то, что он не давал этому "делу" умереть

естественной смертью.

Раз уж я заговорила о "деле Лавона", то тут я о нем и скажу, хотя и не


Карта сайта

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;



2010-05-02 19:40
referat 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная