Горький Максим Жизнь Клима Самгина (Часть 3) Смотрите также: Учебный сайт
Учебные материалы


Горький Максим Жизнь Клима Самгина (Часть 3)



- Боишься? - спросил Самгин ее и себя.

- У меня маленький браунинг, - сказала она, - стрелять научилась, но патронов осталось только три. У тебя есть браунинг?

- Нет, - отдал чистить...

- Идем, Климуша, темнеет...

Да, стекла в окнах стали парчовыми. На улице Любаша, посмотрев в небо, послушав, снова заговорила:

- Не стреляют. Может быть... Ах, как мало оружия у нас! Но все-таки рабочие победят, Клим, вот увидишь! Какие люди! Ты Кутузова не встречал?

Подняв голову, глядя под очки Самгина, она сказала, улыбаясь так, что, тотчас помолодев, снова стала прежней, розовощекой Любашей:

- Знаешь, я с ним... мы, вероятно...

Договорить она не успела. Из-за угла вышли трое, впереди - высокий, в черном пальто, с палкой в руке; он схватил Самгина за ворот и негромко сказал;

- Обыскивайте.

Немного выше своих глаз Самгин видел черноусое, толстощекое лицо, сильно изрытое оспой, и на нем уродливо маленькие черные глазки, круглые и блестящие, как пуговицы. Видел, как Любаша, крикнув, подскочила и ударила кулаком в стекло окна, разбив его.

- Держи девку, - скомандовал черноусый, встряхивая Клима.

Самгин задыхался, хрипел; ловкие руки расстегнули его пальто, пиджак, шарили по карманам, сорвали очки, и тяжелая ладонь, с размаха ударив его по уху, оглушила.

- Оружья - нет, - сказал веселый и чем-то довольный тенористый голос, а третий, хриплый, испуганно и яростно крикнул:

- Брось, подлая! Саша!

Рябой, оттолкнув Самгина, ударил его головою о стену, размахнулся палкой и еще дважды быстро ударил по руке, по плечу. Самгин упал, почти теряя сознание, но слышал выстрел и глухой возглас:

- Са-аша, бей!

Кто-то охнул, странным звуком, точно рыгая, - рябой дико выругался, пнул Самгина в бок ногою и побежал, за ним, как тень его, бросился еще кто-то.

Открыв глаза, Самгин видел сквозь туман, что к тумбе прислонился, прячась, как зверушка, серый ботик Любаши, а опираясь спиной о тумбу, сидит, держась за живот руками, прижимая к нему шапку, двигая черной валяной ногой, коротенький человек, в мохнатом пальто; лицо у него тряслось, вертелось кругами, он четко и грустно говорил:

- Убила, дура... Пропал-Опрокинулся на бок и, все прижимая одною рукой шапку к животу, схватился другою за тумбу, встал и пошел, взывая:

- Саш-ша! Василь... - И пронзительно женским голосом взвизгнул:

- Эх, господи!..

Когда он обогнул угол зеленого одноэтажного дома, дом покачнулся, и из него на землю выпали люди. Самгин снова закрыл глаза. Как вода из водосточной трубы... потекли голоса:

- Напрасно ты, Лиза, суешься...

- Молчите! До утра она полежит у нас.

- Вы ранены?

- Должна же ты знать, как теперь опасно...

- Вы можете встать?

Самгин не знал - может ли, но сказал:

- Хорошо.

Он легко, к своему удивлению, встал на ноги, пошатываясь, держась за стены, пошел прочь от людей, и ему казалось, что зеленый, одноэтажный домик в четыре окна все время двигается пред ним, преграждая ему дорогу. Не помня, как он дошел, Самгин очнулся у себя к кабинете на диване; пред ним стоял фельдшер Винокуров, отжимая полотенце в эмалированный таз.

- На что жалуетесь? - спросил он; голос его донесся издали, глухо; Самгин не ответил, соображая:

"Неужели я - оглох?"

- Разрешите взглянуть - какие повреждения, - сказал фельдшер, присаживаясь на диван, и начал щупать грудь, бока; пальцы у него были нестерпимо холодные, жесткие, как железо, и острые.

- Падение или, так сказать, нападение ближних?

- Оставьте меня в покое, - попросил Самгин, но фельдшер, продолжая щупать голову, бормотал:

- Ох, уж эти ближние... Больно?

Крепко стиснув зубы, Самгин молчал, - ему хотелось ударить фельдшера ногой в живот, но тот встал, сказав:

- Как будто - все в порядке.

- Оставьте меня, - попросил Самгин.

- Правильно, - согласился фельдшер. - Вам нужен покой. Горничную я послал за вашей супругой.

Он ушел, и комната налилась тишиной. У стены, на курительном столике горела свеча, освещая портрет Щедрина в пледе; суровое бородатое лицо сердито морщилось, двигались брови, да и вое, все вещи в комнате бесшумно двигались, качались. Самгин чувствовал себя так, как будто он быстро бежит, а в нем все плещется, как вода в сосуде, - плещется и, толкая изнутри, еще больше раскачивает его.

"Сомова должна была выстрелить в рябого, - соображал он. - Страшно этот, мохнатый, позвал бога, не докричавшись до людей. А рябой мог убить меня".

На диване было неудобно, жестко, болел бок, ныли кости плеча. Самгин решил перебраться в спальню, осторожно попробовал встать, - резкая боль рванула плечо, ноги подогнулись. Держась за косяк двери, он подождал, пока боль притихла, прошел в спальню, посмотрел в зеркало: левая щека отвратительно опухла, прикрыв глаз, лицо казалось пьяным и, потеряв какую-то свою черту, стало обидно похоже на лицо регистратора в окружном суде, человека, которого часто одолевали флюсы.

Пришла Настя, сказала:

- Барыня будут завтра утром. - И другим голосом добавила:

- Ой, как изуродовали вас...

И, должно быть, желая утешить, прибавила:

- Всех начали бить.

- Ванну сделайте, - сердито приказал Самгин.

Через час, сидя в теплой, ласковой воде, он вспоминал: кричала Любаша или нет? Но вспомнил только, что она разбила стекло в окне зеленого дома. Вероятно, люди из этого дома и помогли ей.

"Если б она выстрелила в рябого, - ничего бы не было. Рябой, конечно, не хулиган, не вор, а - мститель".

Мелкие мысли налетели, точно стая галок.

На другой день он проснулся рано и долго лежал в постели, куря папиросы, мечтая о поездке за границу. Боль уже не так сильна, может быть, потому, что привычна, а тишина в кухне и на улице непривычна, беспокоит. Но скоро ее начали раскачивать толчки с улицы в розовые стекла окон, и за каждым толчком следовал глухой, мощный гул, не похожий на гром. Можно было подумать, что на небо, вместо облаков, туго натянули кожу и по коже бьют, как в барабан, огромнейшим кулаком.

"Это - очень большие -пушки", - соображал Самгин и протестующе, вполголоса сказал: - Это - гадость!

Он соскочил на пол, едва не закричав от боли, начал одеваться, но снова лег, закутался до подбородка.

"Это безумие и трусость - стрелять из пушек, разрушать дома, город. Сотни тысяч людей не ответственны за действия десятков".

Гневные мысли возбуждали в нем странную бодрость, и бодрость удивляла его. Думать мешали выстрелы, боль в плече и боку, хотелось есть. Он позвонил Насте несколько раз, прежде чем она сердито крикнула из столовой:

- Да - подаю же!

Когда он вышел в столовую, Настя резала хлеб на доске буфета с такой яростью, как однажды Анфимьевна - курицу: нож был тупой, курица, не желая умирать, хрипела, билась.

"А, господь с тобой", - крикнула Анфимьевна и отрубила курице голову.

- Где стреляют? - спросил Самгин.

- На Пресне.

Ответила Настя крикливо, лицо у нее было опухшее, глаза красные.

- Там людей убивают, а они - улицу метут... Как перед праздником, все одно, - сказала она, уходя и громко топая каблуками,

Самгин езде в спальне слышал какой-то скрежет, - теперь, взглянув в окно, он увидал, что фельдшер Винокуров, повязав уши синим шарфом, чистит железным скребком панель, а мальчик в фуражке гимназиста сметает снег метлою в кучки; влево от них, ближе к баррикаде, работает еще кто-то. Работали так, как будто им не слышно охающих выстрелов. Но вот выстрелы прекратились, а скрежет на улице стал слышнее, и сильнее заныли кости плеча.

"Неужели - всё?"

Часы в столовой показывали полдень. Бухнуло еще два раза, но не так мощно и где-то в другом месте.

"Винокуров и вообще эти... свиньи, конечно, укажут на соседей, которые... у которых грелись рабочие".

Точно резиновый мяч, брошенный в ручей, в памяти плыл, вращаясь, клубок спутанных мыслей и слов.

"Пули щелкают, как ложкой по лбу", - говорил Лаврушка. "Не в этот, так в другой раз", - обещал Яков, а Любаша утверждала: "Мы победим".

У ворот своего дома стоял бывший чиновник казенной палаты Ивков, тайный ростовщик и сутяга, - стоял и смотрел в небо, как бы нюхая воздух. Ворон и галок в небе сегодня значительно больше. Ивков, указывая пальцем на баррикаду, кричит что-то и смеется, - кричит он штабс-капитану Затёсову, который наблюдает, как дворник его, сутулый старичок, прилаживает к забору оторванную доску.

"Уверены, что все уже кончено".

Пушки молчали, но тишина казалась подозрительной, вызывала такое дергающее ощущение, точно назревал нарыв. И было непривычно, что в кухне тихо.

Самгин почти обрадовался, когда под вечер пришла румяная, оживленная Варвара. Она умеренно и не обидно улыбнулась, посмотрев на его лицо, и, торопливо расспрашивая, перекрестилась.

- О боже мой... Вот ужас! Ты посылал спросить, как чувствует себя Сомова?

- Некого посылать.

- Попросил бы фельдшера. Ну, все равно. Я сама. Ах, милый Клим... какие дни!

Вела она себя так, как будто между ними не было ссоры, и даже приласкалась к нему, нежно и порывисто, но тотчас вскочила и, быстро расхаживая по комнате, заглядывая во все углы, брезгливо морщась, забормотала:

- Боже, какой беспорядок, пыль, грязь! Впрочем, у Ряхиных - тоже...

Покраснев, щупая пальцами пуговицы кофты и некрасиво широко раскрыв зеленые глаза, она подошла к Самгину.

- У них - чорт знает что! Все, вдруг - до того распоясались, одичали ужас! Тебе известно, что я не сентиментальна, и эта... эта...

Передохнув, понизив голос, договорила:

- Революция мне чужда, но они - слишком! Ведь еще неизвестно, на чьей стороне сила, а они уже кричат: бить, расстреливать, в каторгу! Такие, знаешь... мстители! А этот Стратонов - нахал, грубиян, совершенно невозможная фигура! Бык...

Она вспотела от возбуждения, бросилась на диван и, обмахивая лицо платком, закрыла глаза. Пошловатость ее слов Самгин понимал, в искренность ее возмущения не верил, но слушал внимательно.

- А этот Прейс - помнишь, маленький еврей?

- Да, да, - сказал Клим.

- Ах, эти евреи! - грозя пальцем, воскликнула она. - Вот кому я не верю! Мстительный народ; совершенно не могут забыть о погромах! Между прочим, он все-таки замечательно страстно говорит, этот Прейс, отличный оратор! "Мы, говорит, должны быть благодарны власти за то, что она штыками охраняет нас от ярости народной", - понимаешь? Потом, еще Тагильский, товарищ прокурора, кажется, циник и, должно быть, венерический больной, страшно надушен, но все-таки пахнет йодоформом... "Нечто среднее между клоуном и палачом", - сказала про него сестра Ряхина, младшая, дурнушка такая...

Порывшись в кармане, она достала маленькую книжку.

- Вот, я даже записала два, три его парадокса, например: "Торжество социальной справедливости будет началом духовной смерти людей". Как тебе нравится? Или:

"Начало и конец жизни - в личности, а так как личность неповторима, история - не повторяется". Тебе скучно? - вдруг спросила она.

- Нет, напротив, - ответил Клим.

Но она уже снова забегала по комнате:

- Ужасающе запущено все! Бедная Анфимьевна! Все-таки умерла. Хотя это - лучше для нее. Она такая дряхлая стала. И упрямая. Было бы тяжело держать ее дома, а отправлять в больницу - неловко. Пойду взглянуть на нее.

Ушла. Несмотря на боль в плече, Самгин тряхнул головой, точно вытряхивая из нее пыль.

"Нет, она - невозможна! Не могу я с ней".

Варвара возвратилась через несколько минут, бледная, с болезненной гримасой на длинном лице.

- Как ее объели крысы, ух! - сказала она, опускаясь на диван. - Ты видел? Ты - посмотри! Ужас! Вздрогнув, она затрясла головой.

- На улице что-то такое кричат... И, подвинувшись к Самгину, положила руку на колено его:

- Знаешь, я хочу съездить за границу. Я так устала, Клим, так устала!

- Неплохая мысль, - сказал он, прислушиваясь и думая: "Какая она все-таки жалкая! И - лживая. Нежничает, потому что за границу едет, наверное, с любовником".

- Я уже не молода, - созналась Варвара, вздохнув.

- Подожди-ка!

Самгин встал, подошел к окну - по улице шли, вразброд, солдаты; передний что-то кричал, размахивая ружьем. Самгин вслушался - и понял:

- Закрывай двери, ворота, форточки, эй, вы! Закрывай - стрелять будем!

Клим отодвинулся за косяк. Солдат было человек двадцать; среди них шли тесной группой пожарные, трое - черные, в касках, человек десять серых - в фуражках, с топорами за поясом. Ехала зеленая телега, мотали головами толстые лошади.

- Куда они идут? - шопотом спросила Варвара, прижимаясь к Самгину; он посторонился, глядя, как пожарные, сняв с телеги лома, пошли на баррикаду. Застучали частые удары, затрещало, заскрипело дерево.

- Ах, вот что! - вскричала Варвара.

Самгин видел, как отскакивали куски льда, обнажая остов баррикады, как двое пожарных, отломив спинку дивана, начали вырывать из нее мочальную набивку, бросая комки ее третьему, а он, стоя на коленях, зажигал спички о рукав куртки; спички гасли, но вот одна из них расцвела, пожарный сунул ее в мочало, и быстро, кудряво побежали во все стороны хитренькие огоньки, исчезли и вдруг собрались в красный султан; тогда один пожарный поднял над огнем бочку, вытряхнул из нее солому, щепки; густо заклубился серый дым, пожарный поставил в него бочку, дым стал более густ, и затем из бочки взметнулось густокрасное пламя. На улице стало весело и шумно, дом напротив разрумянился, помолодел, пожарные и солдаты тоже помолодели, сделались тоньше, стройней. Залоснились, точно маслом облитые, бронзовые кони с красными глазами. Удивительно легко выламывали из ледяного холма и бросали в огонь кресла, сундук, какую-то дверь, сани извозчика, большой отрезок телеграфного столба. Человек пять солдат, передав винтовки товарищам, тоже ломали и дробили отжившие вещи, - остальные солдаты подвигались всё ближе к огню; в воздухе, окрашенном в два цвета, дымно-синеватый и багряный, штыки блестели, точно удлиненные огни свеч, и так же струились вверх. Некоторые солдаты держали в руках по два ружья, - у одного красноватые штыки торчали как будто из головы, а другой, очень крупный, прыгал перед огнем, размахивая руками, и кричал.

Пожарные в касках и черных куртках стояли у ворот дома Винокурова, не принимая участия в работе; их медные головы точно плавились, и было что-то очень важное в черных неподвижных фигурах, с головами римских легионеров.

- Красиво, - тихо отметил Самгин. Варвара, толкнув его плечом, спросила:

- Да?

И, тотчас отшатнувшись, оскорбление сказала:



- С подоконника течет, - фу!

Самгин отошел прочь, усмехаясь, думая, что вот она часто упрекала его в равнодушии ко всему красивому, а сама не видит, как великолепна эта картина. Он чувствовал себя растроганным, он как будто жалел баррикаду и в то же время был благодарен кому-то, за что-то. Прошел в кабинет к себе, там тоже долго стоял у окна, бездумно глядя, как горит костер, а вокруг него и над ним сгущается вечерний сумрак, сливаясь с тяжелым, серым дымом, как из-под огня по мостовой плывут черные, точно деготь, ручьи. Костер стал гореть не очень ярко; тогда пожарные, входя во дворы, приносили оттуда тюленья дров, подкладывали их в огонь, - на минуту дым становился гуще, а затем огонь яростно взрывал его, и отблески пламени заставляли дома дрожать, ежиться. Петом дома потемнели, застыли раскаленные штыки и каски, высокий пожарный разбежался и перепрыгнул через груду углей в темноту.

С утра равномерно начали стрелять пушки. Удары казались еще более мощными, точно в мерзлую землю вгоняли чугунной бабой с копра огромную сваю...

"Сомнительный способ укрепления власти царя", - весьма спокойно подумал Самгин, одеваясь, и сам удивился тому, что думает спокойно. В столовой энергично стучала посудой Варвара.

- Невероятно! - воскликнула она навстречу ему. - Чорт знает что! Перебита масса посуды.

В белом платке на голове, в переднике, с измятым лицом, она стала похожа на горничную.

- Ах, Анфимьевна, - вздыхала она, убегая в кухню, возвращаясь.

Она точно не слышала испуганного нытья стекол в окнах, толчков воздуха в стены, приглушенных, тяжелых вздохов в трубе печи. С необыкновенной поспешностью, как бы ожидая знатных и придирчивых гостей, она стирала пыль, считала посуду, зачем-то щупала мебель. Самгин подумал, что, может быть, в этой шумной деятельности она прячет сознание своей вины перед ним. Но о ее вине и вообще о ней не хотелось думать, - он совершенно ясно представлял себе тысячи хозяек, которые, наверное, вот так же суетятся сегодня.

- Настасьи нет и нет! - возмущалась Варвара. - Рассчитаю. Почему ты отпустил этого болвана, дворника? У нас, Клим, неправильное отношение к прислуге, мы позволяем ей фамильярничать и распускаться. Я - не против демократизма, но все-таки необходимо, чтоб люди чувствовали над собой властную и крепкую руку...

"И это сегодня говорят тысячи", - отметил Самгин, поглаживая больное плечо.

К вечеру она ухитрилась найти какого-то старичка, который взялся устроить похороны Анфимьевны. Старичок был неестественно живенький, легкий, с розовой, остренькой мордочкой, в рамке седой, аккуратно подстриженной бородки, с мышиными глазками и птичьим носом. Руки его разлетались во все стороны, все трогали, щупали: двери, стены, сани, сбрую старой, унылой лошади. Старичок казался загримированным подростком, было в нем нечто отталкивающее, фальшивое.

- Из пушек уговаривают, - вопросительно сказал он Самгину фразу, как будто уже знакомую, - сказал и подмигнул в небо, как будто стреляли оттуда.

Пушки били особенно упрямо. Казалось, что бухающие удары распространяют в туманном воздухе гнилой запах, точно лопались огромнейшие, протухшие яйца.

- Ты проводи ее до церкви, - попросила Варвара, глядя на широкий гроб в санях, отирая щеки платком.

- Не думаю, чтоб она в этом нуждалась, - пробормотал он и пошел.

Варвара взяла его под руку; он видел слезы на ее глазах, видел, что она шевелит губами, покусывая их, и не верил ей. Старичок шел сбоку саней, поглаживал желтый больничный гроб синей ладонью и говорил извозчику:

- Все умрем, дядя... как птицы! Сзади Самгиных шагал фельдшер Винокуров, он раза два напомнил о себе вслух:

- Справедливая была старуха... Замечательная! Старичок остановился, подождал, когда фельдшер дошел до него, и заговорил торопливо, вполголоса, шагая мелкими шагами цыпленка:

- Что ты будешь делать? Не хочет народ ничего, не желает! Сам царь поклонился ему, дескать - прости, войну действительно проиграл я мелкой нации, - стыжусь! А народ не сочувствует...

- Вы кто такой? - строго спросил фельдшер.

- Я? - Церковный сторож. А что?

- Невежественно говоришь, вот что! - басом ответил фельдшер.

- Ну, все-таки я говорю - верно, - сказал старичок, размахивая руками, и повторил фразу, которая, видимо, нравилась ему:

- Вот - из пушек уговаривают народ, - живи смирно! Было это когда-нибудь в Москве? Чтобы из пушек в Москве, где цари венчаются, а? изумленно воскликнул он, взмахнув рукою с шапкой в ней, и, помолчав, сказал: - Это надо понять!

Самгин обернулся, взглянул в розовое личико, - оно сияло восторгом.

- Извините, - сказал старичок, кивнув желтым черепом в клочьях волос, похожих на вату. - Болтаю, конечно, от испуга души.

- Дальше я не пойду, - шепнул Самгин, дойдя до угла, за которым его побили. Варвара пошла дальше, а он остановился, послушал, как скрипят полозья саней по обнаженным камням, подумал, что надо бы зайти в зеленый домик, справиться о Любаше, но пошел домой.

"Варвара спросит".

Пушки замолчали. Серенькое небо украсилось двумя заревами, одно - там, где спускалось солнце, другое - в стороне Пресни. Как всегда под вечер, кружилась стая галок и ворон. Из переулка вырвалась лошадь, - в санках сидел согнувшись Лютов.

- Стой! - взвизгнул он и раньше, чем кучер остановил коня, легко выпрыгнул на мостовую, подбежал к Самгину и окутал его ноги полою распахнувшейся шубы.

- Однако как тебя перевернуло! - воскликнул он, очень странно, как бы даже с уважением. - А рука - что?

Выслушав краткий рассказ Клима, он замолчал и только в прихожей, сбросив шубу, спросил:

- Ловко бьем домашних японцев?

Самгин тоже спросил:

- Это - ирония или торжество?

Ему приятно было видеть Лютова, но он не хотел, чтоб Лютов понял это, да и сам не понимал: почему приятно? А Лютов, потирая руки, говорил:

- Сваи бьем в российское болото, мостишко строим для нового пути...

Он казался необычно солидным, даже благообразным - в строгом сюртуке, с бриллиантом в черном галстуке, подстриженный, приглаженный. Даже суетливые глаза его стали спокойнее и как будто больше.

- Сегодня я слышал... хорошую фразу; "Из пушек уговаривают", - сказал Самгин.

- Неплохо! - согласился Лютов, пристально рассматривая его.

- Ты что так... смотришь?

- Не узнаю, - ответил Лютов и, шумно вздохнув, поправился, сел покрепче на стуле. - Я, брат, из градоначальства, вызывался по делу об устройстве в доме моем приемного покоя для убитых и раненых. Это, разумеется, Алина, она, брат...

Лютов надел на кулак бобровую шапку свою и стал вертеть ею.

- Там у меня действительно чорт знает что! Анархиста какого-то Алина приобрела... Монахов, Иноков" такой зверь, - не ходи мимо!

- Если - Иноков, я его знаю, - равнодушно сказал Самгин.

- Старый знакомый ее. Патом, этот еще, Судаков, - его тоже подстрелил".

Ой снова вздохнул, мотая годовой.

- Ф-фа!


- Ну, что же в градоначальстве? - спросил Самгин.

- Спрашивают: "Устроили?" - "Устроил". - "Зачем же?" - "Чтоб" пакости ваши прикрывать"." "Вероятно - врет", - подумал Самгин.

- Поссорились немножко. Взяла с меня подписку о невыезде, а я хотел Алину за границу сплавить.

Вдруг, как будто над крышей, грохнул выстрел из пушки, - грохнул до того сильна, что оба подскочили, а Лютов, сморщив лицо, уронил шапку на пол и крикнул:

- Эт-та сволочь! Разорвало ее, что ли? Выстрел повторился. Оба замолчали, ожидая третьего. Самгин раскуривал папиросу, чувствуя, что в нем что-то ноет, так же как стекла в окне. Молчали минуту, две. Лютов надел шапку на колено и продолжал, потише, озабоченно:

- Там, в градоначальстве, есть подлец, который относится ко мне честно, дает кое-какие сведения, всегда верные. Так вот, про тебя известно, что ты баррикады строил...

Он замолчал, вопросительно глядя на Самгина, а Клим, закрыв лицо свое дымом, сказал:

- Чепуха.

- Нет, отнесись к этому серьезно - посоветовал Лютов. - Тут не церемонятся! К. доктору, - забыл фамилию, - Виноградову, кажется, - пришли с обыском, и частный пристав застрелил его. В затылок. Н-да. И похоже, что Костю Макарова зацапали, - он там у нас чинил людей и жил у нас, но вот нет его, третья сутки. Фабриканта мебели Шмита - знал?

- Встречал.

- Арестовали, расстреляв на глазах его человек двадцать рабочих. Вот как-с! В Коломне - чорт знает что было, в Люберцах - знаешь? На улицах бьют, как мышей.

Лютов говорил спокойно, каким-то размышляющим тоном и, мигая, все присматривался к Самгину, чем очень смущал его, заставляя ожидать какой-то нелепой выходки. Так и случилось. Лицо Лютова вдруг вспыхнуло красными пятнами, он хлопнул шапкой об пол и завыл:

- Эт-та безумная, трусливая свинья! К-кочегар... людями шурует, а?

Он начал цинически, бешено ругаться, пристукивая кулаком по ручке дивана, но делал он все это так, точно бесилась только половина его, потому что Самгин видел: мигая одним глазом, другим Лютов смотрит на него.

- Не было у нас такого подлого царствования! - визжал и шипел он. Иван Грозный, Петр - у них цель... цель была, а - этот? Этот для чего? Бездарное животное...

- Кричать - бесполезно, - пробормотал Самгин, когда Лютов захлебнулся словами.

- И - аминь! - крикнул Лютов, надевая шапку. - А ты - удирай! Об этом тебя и Дуняша просит. Уезжай, брат! Пришибут.

Он схватил руку Самгина, замолчал, дергая ее, заглядывая под очки, и вдруг тихонько, ехидно спросил:


Карта сайта

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;



2010-05-02 19:40
referat 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная