Семантические антиномии Учебный сайт
Учебные материалы


Семантические антиномии



Дата30.04.2016өлшемі102.66 Kb.

:

download
download -> Оқушылардың орта буынға бейімделуі барысында жүргізген жұмыстар туралы анықтама. қазан 2014ж
download -> Построение таблиц истинности логических выражений
download -> Қазақстан республикасының білім және ғылым министрлігі қазақ инженерлік теникалық академиясы
download -> Правила соревнований международная Ассоциация Бокса [Преамбула]
download -> Қазақстан тарихы бойынша Ұбт шпаргалкалары а а. Иманов көтерiлiс отрядтарын қаруландыру үшiн – қару-жарақ шығаруды ұйымдастырды
download -> Бехаалотха Когда будешь зажигать Числа 8,1 12,16
download -> Мы молімся за вас жыццё Змяні сваё жыццё Захавайце наша жыццё! Мы любім вас Змяні сваё сэрца Змяні сваё харчаванне
download -> Загальна характеристика роботи


Семантические антиномии
В романе И.А. Гончарова «Обломов» эстетический объект восприятия двойственен, в нем совмещены взаимоисключающие значимые понятия-антиномии, то есть весь романный мир и его герой представляют амбивалентную систему ценностей.

Уже начальные страницы, даже строки текста содержат глубокие оппозиции, на пересечении которых оказывается Обломов. Рассмотрим их.


Семантическая антиномия: «Дом – бездомье».
Из самой первой фразы текста узнаем, что Илья Ильич проживает в «одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город». Однако в этом чужом доме непатриархального уклада он лишь квартирант, а снимаемая им квартира лишена живых следов человеческого присутствия. Герой, живя в чужом доме, оказывается в состоянии бездомья, отсутствия собственности. Это впечатление подкрепляется репликой одного из знакомых- Волкова (во второй главе) о появлении таких новомодных «веселых домов», где полгорода бывает, что неприятно поражает Обломова, домовитого, тяготящегося суетой, привносимой гостями.

Противопоставлением бездомья Обломова вырисовывается настоящий патриархальный, фамильный дом Обломовых. Это объект исторических преданий, повествователем он представлен читателю как старинный, со своими традициями дом, о нем повествуется старыми слугами, няньками, мамками как о священной реликвии, как о документе хроники, святыне, передаваемой из рода в род; им дорожат; призывают Обломова к нему возвратиться, как блудного сына. Илья Ильич более не обитает в своем фамильном имении, покинув навсегда средоточие отжившего величия, но он, оторвавшись от корней родословной, всюду ищет тот же дом, тот же уют, тот же уклад жизни, сам того не сознавая, к которым привязан с детства. По присущему ему образу жизни Обломов – очень домашний человек. Домашний человек без дома – такова парадоксальность двоящегося образа главного героя. Поиск дома как высшей истины, средоточия тепла, любви, материнской заботы олицетворяет поиск потерянной, глубинной, гармоничной России, совершенный образ которой заложен еще в детстве в подсознание Илюши. Это и становится смыслом жизни уже взрослого Ильи Ильича. Оппозиция «дом - бездомье» подчеркивается и тем, что образ дома предстает не в реальном облике, а через письма старосты, сны героя, рассказ Штольца; этот мираж воплощается частично, в ущербном виде, в облике дома Агафьи Пшеницыной на Выборгской стороне, и оппозиция становится более глубокой, трагичной: если имение Обломовых – олицетворение патриархальной России, то дом на Выборгской стороне – гиперболическое воплощение смертного ложа, последнего пристанища человека.


Семантическая антиномия: «Идея – мысль».
Взаимоисключающими ценностями оказываются в тексте романа контекстуальные антонимы «мысль» и «идея»: лицо Ильи Ильича характеризуется отсутствием всякой определенной идеи, зато мысль «гуляла вольной птицей» по этому лицу. Идея в качестве плана разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением составляет существенный мотив первой главы. Сам герой станет объектом неудачной идеи Штольца и Ольги переделать Обломова. Антиномия «идея – мысль» имеет единственную точку пересечения – это голубиная душа Обломова, которая открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки. Это то единственное, что не двоится и является здоровой основой Обломова; все персонажи романа после его смерти связаны одной общей симпатией, одной памятью о чистой, как хрусталь, душе героя.
Семантическая антиномия: «Покой-суета».
Бинарная оппозиция покоя и житейской суеты тоже подчеркивает двойственность героя.

Покой изначально явлен нам лежанием героя, которое не было « ни необходимостью ни случайностью ни наслаждением это было его нормальным состоянием» . За этим лежанием кроется образ широкого и покойного быта в глуши деревни. Суета же первоначально предстает угрозой громадной возни в доме (уборки), мысль о которой приводила барина в ужас. С последующим приливом житейских забот образ суеты возрастает в образ самой жизни: « Ах, Боже мой! Трогает жизнь, везде достает».

Уже в следующей главе устанавливается исходная для Ильи Ильича и ключевая для романа в целом диспозиция суеты и покоя:

«В десять мест в один день – несчастный! – думал Обломов. - И это жизнь! Где же тут человек? На что он раздробляется и рассыпается? Несчастный! – заключил он, перевертываясь на спину и радуясь, что нет у него пустых желаний и мыслей, что он не мыкается, лежит вот тут, сохраняя свое человеческое достоинство и свой покой».

В контексте данного рассуждения, где понятие человеческой жизни начинает двоиться, покой оказывается альтернативным суете образом жизни, а не уклонением от нее. Еще в первой главе Захар утверждал: « Стараюсь, жизни не жалею! (т.е. не жалеет собственного покоя)». Таким образом, жизнь осмысливается им как покой.

Все последующее действие романа заключается в том, что Обломов этот принципиальный для него покой утрачивает, а затем обретает вновь.

На протяжении романа жизненная ценность покоя также двоится: она позитивна в противостоянии суете, но негативна как противостояние делу. На фоне деловой активности Штольца ( «Ах, если б прожить лет двести-триста! Сколько бы можно было дела переделать!») обломовский покой выступает синонимом смерти: «Трогает жизнь, нет покоя! Лег бы и заснул… навсегда…»
Семантическая антиномия: «Восток - Европа».
Оппозиция Востока и Европы олицетворяет противостояние Европы и Азии и подчеркивает не только русскость Обломова, но и его желание следовать веяниям эпохи и моды.

Знаменитый халат Ильи Ильича – настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, сшитый по неизменной азиатской моде, сохраняющий яркость восточной краски и прочность ткани, покоряющийся своему хозяину как послушный раб. В то же время комната Обломова казалась прекрасно убранной в европейском вкусе, выдавая желание кое-как соблюсти decorum неизбежных приличий. А когда в следующей главе Волков предлагает привезти на пробу пару новых перчаток( «Это только что из Парижа»), Обломов не колеблясь соглашается. Однако герой внутренне настолько отстранен от соблюденного им «декорума», что как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?». Впоследствии он будет думать о людях иного, чем он сам, склада: «Они не в своей шапке ходят», забивая себе голову « деятельной Европой».

Противостояние Европы и Азии, исподволь заданное с самого начала, говорит нам о том, что судьба и глубинные характеристики главного героя, по-видимому, имеют самое непосредственное отношение к евразийскому феномену самой России.

Если фигура Обломова действительно может быть интерпретирована как некое олицетворение российской ментальности, то в системе персонажей, актуализирующих различные стороны этой фигуры, значимой представляется оппозиция «русскости» (восточности) Захара и Пшеницыной (характерна ее похвала: «… так шьют…что никакой француженке не сделать»), с одной стороны, и «немецкости» (западности) Штольца и Ольги – с другой.

В первой главе Штольц еще не появился, но его мелодия в увертюре уже звучит – в словах обличителя немецкой скаредности Захара: «А где немцы сору возьмут? У них нет этого вот, как у нас, чтобы в шкафах лежала по годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму».

Русскость самого Захара двоится, лишена восточной или западной определенности. Он в своей полуформенной одежде никак не восточный послушный раб (пререкается, демонстрирует барину свое неблаговоление), однако наделен голосом цепной собаки и является врагом европейских усовершенствований: « Сапоги сами снимают с себя: какую-то машинку выдумали! Срам, стыд, пропадает барство»! В отличие от русского мужика Захар бороду бреет, но бакенбарды его таковы, что одной стало бы на три бороды.

Слуга, несомненно, воплощает одну из сторон двоящегося образа барина, что раскрывается в их молчаливом обмене предполагаемыми репликами. Однако он несет в себе не только лень и восточный фатализм (о спинке дивана: «… не век же ей быть: надо когда-нибудь изломаться»), но и непоколебимую религиозность: ритуальные уборки к Святой неделе и перед Рождеством; нежелание изменять данного ему Богом образа. Последнее явственно противостоит плану разных перемен и улучшений, вынашиваемому Ильей Ильичем, но Обломову всякое реформирование, в отличие от Штольца, совершенно чуждо.
Семантическая антиномия: «Природа и культура»
Наиболее глубока в произведении Гончарова оппозиция Природы и Культуры. Она питает все другие антиномии романного текста.

В первой главе она лишь едва намечена. С одной стороны, комната Обломова украшена ширмами с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами. С другой – Захар является обладателем такой необъятной бакенбарды, из которой так и ждешь, что вылетят две - три птицы (уже, надо полагать, настоящие); он выступает своего рода покровителем моли, клопов, блох, мышей ( «У меня всего много»). Природное (паутина, пыль) и культурное (картины, фестоны), соединяясь, создают некий кентаврический образ существования Обломова: « По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью».

Уже в болтовне суетного франта Волкова в следующей главе культура предстает синонимом суеты («…только и слышишь: венецианская школа, Бетховен да Бах, Леонардо да Винчи…»), тогда как защитники покоя – Обломов и Захар – с первой главы отмечены природным началом. У первого « во всем лице теплился ровный свет беспечности», а улыбка второго описана как некое подобие восходу солнца: «Захар улыбнулся во все лицо, так что усмешка охватила даже брови и бакенбарды, которые от этого раздвинулись в стороны, и по всему лицу до самого лба расплылось красное пятно» (от усмехающихся губ до самого лба – очевидное восходящее движение, проникающее даже в лесоподобные заросли бакенбард). В заключительной главе портрет этого персонажа в свою очередь ассоциирован с закатом: «Все лицо его как будто прожжено было багровой печатью от лба до подбородка (направление движения – сверху вниз)».

Мотив солнца вообще играет в романе ключевую роль. Действие, начинающееся 1 мая, завершается в апреле (судя по отсутствию снега, по одеянию Захара и по тому, что Штольц еще не увез Андрюшу в деревню) и тем самым совершает круг, аналогичный солнцевороту. Как сказано в одном месте романа, « четыре времени года повторили свои отправления». Перипетии жизни главного героя при этом соответствуют смене времен года. Особо значим в этом отношении конец третьей части, где начало зимы (первый обильный снегопад) совпадает со свинцовым, безотрадным сном расставшегося с Ольгой, обрядившегося в прежний халат и тяжело заболевшего Обломова.

Центральный персонаж романа, которому чужд романтический лунатизм любви, который в предпоследней главе прямо назван солнцем Агафьи Матвеевны, явственно соотнесен со своим любимым светилом: «Но, смотришь, промелькнет утро, день уже клонится к вечеру, а с ним клонятся к покою и утомленные силы Обломова.

Устремив печальный взгляд в окно, к небу, с грустью провожает глазами солнце, великолепно садящееся за чей-то четырехэтажный дом.

И сколько, сколько раз он провожал так солнечный закат!

Наутро опять жизнь, опять волнения, мечты!»

Но солнечность- природность Обломова постоянно наталкивается на препятствия культурно-урбанистического происхождения: тот же четырехэтажный дом, загораживавший картину заката на прежней квартире, или длинное, каменное, казенное здание, мешавшее солнечным лучам весело бить в стекла мирного приюта лени и спокойствия на Выборгской стороне.

Штольц, олицетворяющий «европейскость», отождествляет солнечный свет с культурными преобразованиями: « Обломовка не в глуши больше на нее пали лучи солнца! Года через четыре ( внесакральное число 4 отсылает к четырехэтажному дому – урбанистической помехе природному - солнечному свету) она будет станцией дороги . А там… школы, грамота, а дальше…». Архаичная символика числа 4 связана с представлением об устойчивости и завершенности миропорядка, но в контексте христианской мифологии (проблема добра и зла в романе задана противостоянием «Природа - культура»), если число 4 мыслится суммой чисел 3 и 1, то оно способно приобретать черты инфернального. «Счастливый первенец творенья», как назван Демон в лермонтовской поэме, завистливо посягающий на мировое господство, - это четвертая, избыточная ипостась сверхличного бытия после Святой Троицы. Значимым является возраст героя (Обломова) в начале романа: «Это был человек лет тридцати двух-трех от роду». Иначе говоря, Илью Ильича мы застаем на пороге возраста Христа - на пороге символической смерти и преображения - воскресения в сакральном качестве. Двукратность имени «Илья Ильич» и числа 33, их символика подчеркивают фундаментальные для романной и общей картины мира соотнесенности верха - низа, живого - мертвого, вечного - мгновенного, внешнего - внутреннего, солнечного - холодного, европейского - русского, добра - зла. В этом ряду Штольц предстает оппозицией светоносности, русскости Обломова, его мифологический подтекст носителя культуры соотносится со злом, а одна из ценностных интенций Обломова как носителя истинно природного соотносится с добром: в идиллическом сне мир героя уже изначально был залит и пронизан настоящим, природным солнцем.
Семантическая антиномия: «Жизнь и смерть».
На первый взгляд несостоявшаяся перемена Обломова свидетельствует о духовной гибели персонажа. Так это и расценивается Штольцем, уже второй раз (после Ольги) провозглашающим смерть Обломова: « - Погиб!.. Что ж я скажу Ольге?»

Однако текст повествователя даже после сообщения о физической смерти героя как раз и отрицает именно духовную его смерть. Вслушаемся: «Что же стало с Обломовым? Где он? Где? – на ближайшем кладбище под скромной урной покоится тело…». Местонахождение тела, разумеется, - далеко еще не полный ответ на столь эмфатический вопрос.

С другой стороны, каково качество того преображения, что должно было случиться с Ильей Ильичем, вдруг предположившим: « И я уеду отсюда женихом?». Ольга с ее говорящими бровями (в противовес безбровости Агафьи) мысленно сделала его своим секретарем, библиотекарем. В последнем разговоре она строго спрашивает Обломова: «Будешь ли ты для меня тем, что мне нужно?» Трудно признать такую перемену статуса однозначно позитивной для того, кто по ее же характеристике добр, умен, нежен, благороден. Авторская ирония окрашивает и следующие слова рокового объяснения: « Камень ожил бы от того, что я сделала», - говорит Ольга, которую повествователь только что саму сравнил с каменной статуей.

Если культура (в лице Штольца и Ольги) жаждет обновления и преобразований, переделок, усовершенствований относительно главного героя, то природа несет в себе импульс сохранения и возобновления своих отправлений. Природный человек Обломов адресует возлюбленной, оживлявшей и переделывавшей его для себя, крайне значимые слова: « Возьми меня как есть, люби во мне, что есть хорошего».

Так и не преобразившийся на рубеже жизни и смерти Обломов гибнет для Ольги и Штольца, однако становится средоточием и смыслом жизни для Агафьи Матвеевны. После того как она застала его так же кротко покоящимся на одре смерти, как на ложе сна, ей открывается правда о нем и о себе: «Она поняла, что проиграла и просияла ее жизнь, что Бог вложил в ее жизнь душу и вынул опять; что засветилось в ней солнце и померкло навсегда… Навсегда, правда; но зато навсегда осмыслилась и жизнь ее: теперь уж она знала, зачем она жила и что жила не напрасно.

Заключение


По замыслу Гончарова, «правда» обломовского существования – лишь одна из правд, на которые дробится не укладывающаяся в одно сознание истина бытия.

В романе И.А. Гончарова мы имеем дело с конструктивным принципом двойственности, но двойственности не сатирической. Эстетический объект художественного восприятия в данном случае двоится не на высокую заданность и низкую данность в поле единой ценностной позиции – в нем совмещены взаимоисключающие ценностные интенции – антиномии.



По этой причине спор о том, «плох» или «хорош» герой романа, этот сонный ленивец с голубиной душой, не разрешим: герой не совпадает с самим собой, предстает двойственным. Таково эстетическое видение нами данного художественного целого.



Карта сайта

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;



2010-05-02 19:40
author-karamzin.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная