Мартин Сутер Лила, Лила - 7
Учебные материалы


Мартин Сутер Лила, Лила - 7




С сердечным приветом,
Вот черт. Давид делал вид, будто все еще читает, а сам мучительно соображал, что сказать.
– Ну так как?
К счастью, подошла официантка с завтраком. Пока она размещала на крохотном столике тарелки, приборы, салфетки, масло, джем, два кофейничка с кофе, два молочника с горячим молоком и серебряную корзиночку с круассанами, Давид кое-как собрался с мыслями.
– Мне очень жаль, что я действовала на свой страх и риск. – Глядя на нее, никак не скажешь, что она о чем-то жалеет. – Если б они отвергли рукопись, ты бы ни о чем не узнал. – Мари налила кофе, себе и ему.
– Дело не в этом.
Мари ждала, что еще он скажет. Но Давид взял круассан, откусил. Аппетиту него совершенно пропал, однако круассан позволял выиграть время.
– Что ты имеешь в виду?
Давид проглотил кусок.
– Я боялся не отказа. Я боялся, что рукопись примут.
Мари намазала круассан маслом.
– В это я никогда не верила и, честно говоря, не верю и сейчас. Фантастическая ведь удача: ты пишешь первый роман, и он сразу же выходит у «Кубнера»!
Она откусила кусочек круассана, намазанного маслом и джемом. Крошка поджаристой корочки на миг повисла на верхней губе, и тотчас розовый кончик языка слизнул ее и отправил в рот.
– «Кубнер»! И как это я с самого начала о нем не подумала. Издательство совсем маленькое, меньше, чем «Драко», зато и более изысканное. Глядишь, возьмут тебя под персональную опеку. А «Драко» – это фабрика. Ладно тебе, Давид, порадуйся наконец! – Мари обеими руками потянулась через стол, привлекла его голову к себе и поцеловала. В губы.
Вот теперь Давид возликовал.
– Когда поедешь?
Он пожал плечами.
– Я пока вообще не знаю, поеду ли.
Мари пропустила эти слова мимо ушей.
– Тобиас наверняка тебя отпустит, если ты ему расскажешь, в чем дело.
Давид испугался.
– Ему я уж точно ничего не скажу. – Он отпил глоток кофе, и новая мысль опять испугала его. – И ты не говори. Обещаешь? Никому ни слова. Ни одной живой душе.
Мари вздохнула.
– Одному я уже рассказала.
Кому – ясно без комментариев.
– Ральфу, – простонал Давид.
– Не про «Кубнера», – успокоила она. – Сказала только, что ты пишешь. И пишешь очень хорошо. И что ты дал мне кое-что почитать. А больше ни слова.
Если вдуматься, эта ее болтливость не так уж и неприятна.
– И что же он сказал?
Мари поднесла чашку к губам.
– Ты ведь знаешь Ральфа.
– Да. Так что же он сказал?
Она отхлебнула кофе, поставила чашку на блюдце и махнула рукой.
– Что-то пренебрежительное.
Давид прямо воочию увидел перед собой Ральфа. Как тот недоверчиво поднял брови, снисходительно усмехнулся, медленно кивнул, а потом проговорил: «Ах, пишет? Давид? Хорошо? Или просто лучше, чем обслуживает?»
Или: «Ну-ну. Я так сразу и подумал, что он умеет писать. Судя по тому, как он записывает заказы».
– Так когда ты поедешь? – опять спросила Мари.
Давид задумался.
– А сколько ехать до Франкфурта?
– На поезде четыре-пять часов, наверно.
– Тогда можно поехать в любой день, а к девяти вернуться.
Мари с улыбкой покачала головой.
– Так не годится, все ж таки первый визит в будущее издательство. Обычно после устраивают хороший ужин и ночуют в шикарной гостинице. В общем, ехать надо в свободный день.
– Тогда в среду. В среду и в четверг я не работаю.
Она накрыла ладонью его руку, пожала.
– Но ты им позвонишь, ладно? – попросила она.
Мари убрала свою руку, но Давид тотчас взял ее в свои большие ладони.
Она улыбнулась.
– Позвони им сам, я ведь тебе не агент.
– А кто же ты? – Давид посмотрел ей в глаза.
Она не отвела взгляда, улыбка стала серьезнее. Казалось, она обдумывала вопрос. И наконец ответила:
– Не знаю, Давид.
При всей серьезности положения Давид был окрылен. Хотя повод их встречи в «Дютуа» грозил катастрофой, сама встреча прошла чудесно. Неожиданный поцелуй в губы. И собственная дерзость, ведь он взял ее за руку. И естественность, с какой она это восприняла. Ее отрицательный отзыв о Ральфе. «Ты ведь знаешь Ральфа». Будто она хотела сказать: «Ах, давай не будем говорить о Ральфе. Чего, собственно, можно ожидать от такого, как он». А главное, ее ответ на вопрос, кто она ему. «Не знаю, Давид».
Подобный ответ на подобный вопрос в подобной ситуации внушал некоторую надежду. Если женщина дает мужчине, который как раз сжимает ее руку в своих ладонях, подобный ответ, стало быть, она не очень-то уверена, что он ничего для нее не значит. Особенно если незадолго перед тем поцеловала этого мужчину в губы. Конечно, скорее чмокнула, чем поцеловала, но, в общем-то, на лице мужчины есть и другие места, куда можно чмокнуть.
Поэтому второе обстоятельство – собственно, повод свидания – представилось ему не столь опасным, каким, пожалуй, было на самом деле. До поездки во Франкфурт еще четыре дня. А за это время он успеет что-нибудь придумать. Какую-нибудь историю, которая более-менее соответствует истине и не выставляет его в неблагоприятном свете. К примеру, можно довериться редакторше, сказать ей, что он нашел эту рукопись и хотел проверить, какое впечатление она произведет на человека, убежденного, что она написана сейчас. Или, к примеру, можно выставить такие высокие требования, что они сей же час отправят его восвояси. Или сказаться больным. А может, придумается что-нибудь получше.
Давид пересек Кабельштрассе и вошел в подворотню с вывеской «Кладезь Годи».
Годи торговался с тамильской парой о цене на платяной шкаф, обшитый голубым пластиком под кожу, с блестящими гвоздиками. Непомерно завышенную цену он пытался объяснить тем, что это-де подлинный экземпляр шестидесятых годов, для знатоков. Однако в силу языкового барьера донести это до клиентов было трудновато. Давиду пришлось долго ждать, пока тамилы уйдут, несолоно хлебавши. Настроение у Годи отнюдь не улучшилось, когда он выяснил, что Давид пришел всего-навсего узнать адрес человека, у которого купил ночной столик.
– Я адреса своих оптовиков не разглашаю, – буркнул Годи.
– Мне просто надо кое о чем его спросить.
– Насчет ночного столика?
– Да. Там ящик не открывается.
– Нет у него адреса. Он живет в фургоне, в низине за городом.
– А как туда добраться?
– На машине.
– А если без машины?
– Автобусом до конечной остановки «Хальденвайде», а дальше пешком.
– Долго идти?
– Я пешком не хожу.
– У тебя есть номер его мобильника?
– Нет.
– Как же ты с ним связываешься?
– Он сам мне звонит.
Когда автобус подъехал к конечной остановке «Хальденвайде», из всех пассажиров остались только супружеская пара с двумя ребятишками да Давид. Шофер вырулил на залитую гудроном площадку, заглушил мотор и открыл двери.
– Хальденвайде, конечная, прошу освободить салон.
Давид вышел под мелкий дождь. Семейство целеустремленно направилось к пешеходной дорожке, которая вела прочь от остановки. Указатель сообщал: «Реет. «Губельматт», 1 час 30 мин.».
Давид в нерешительности стоял на площадке. Куда идти? Тут целых две проезжие дороги и три пешеходные – выбирай не хочу. Он вернулся к автобусу. Шофер, сидя за рулем, читал газету. Заметив Давида, он открыл дверцу.
– Я ищу старьевщика, он живет где-то поблизости.
– Может, в низине? – предположил шофер. – Там есть свалка металлолома и несколько торговцев утилем.
– А как туда пройти?
– Вон по той дороге, все время прямо, а за очистными сооружениями свернете направо. И сразу увидите то место.
– Далеко идти?
– Километра два.
Давид шагал быстро, холодный частый дождь пробирал до костей. Очистные сооружения он почуял гораздо раньше, чем увидел. Располагались они за сетчатым забором, горы высохшего отстойного ила ждали переработки.
Свалка металлолома тоже была за забором. К ней примыкала захламленная территория, загроможденная сараями, навесами, контейнерами, искореженными автомобилями и складами стройматериалов. Давид зашел туда и принялся искать старьевщика с фургоном.
Очень скоро он приметил старенький микроавтобус «фольксваген», принадлежавший толстяку, у которого он купил ночной столик. Машина стояла перед сараем, сколоченным из досок и гофрированного железа, а сбоку от сарая виднелся большой, отслуживший свое цирковой фургон. Подойдя ближе, Давид услыхал голос футбольного комментатора и увидел в окно голубой отсвет телеэкрана. Постучал в железную дверь.
Толстяк открыл сразу. На нем был тренировочный костюм с эмблемой мадридского «Реала». Из двери пахнуло теплом, запахом еды и табака.
– Да? – спросил толстяк, глядя на Давида.
– В декабре я купил у вас ночной столик.
Старьевщик посмотрел ему в лицо.
– Помню.
– Я хотел узнать, откуда вы его взяли.
– Это еще зачем?
– Просто так. Интересуюсь историей старых вещей.
– Там, где я его взял, больше ничего не найдется. Он куплен на распродаже имущества.
– Где?
– На Бахбеттштрассе, номер дома не помню. Да его и снесли уже.
– Вы не помните, кому он принадлежал?
– Я получил заказ от управляющей компании.
Голос телекомментатора захлебнулся от возбуждения, публика завопила.
– Черт! – Толстяк скрылся в фургоне. Давиду пришлось ждать, пока он просмотрит все три замедленных повтора. – На чем мы остановились?
– На названии управляющей компании.
– «Хольдаг».
– Спасибо. Извините за беспокойство.
– Один гол я из-за вас пропустил.
– Извините.
– И передайте Годи: если он надумал вынюхать про мои источники, пусть в другой раз сам приезжает.

Как выглядит тот, кто пишет вот такое:
Уже целую неделю мой мотоцикл в ремонте, и на работу приходится ездить на одиннадцатом. Знаешь, что тут хуже всего? Не то, что каждое утро он набит битком и иногда мне приходится до самой площади Бергплац ехать на подножке. И не то, что он воняет мокрыми пальто и холодными окурками, а едет раз в пять медленней мотоцикла. Нет, хуже всего то, что дважды в день я нахожусь в толпе людей, которые не знают тебя. Не знают, что, когда ты улыбаешься, на левой щеке у тебя появляется ямочка, а на правой нет. Не догадываются, что твоя шейка под распущенными волосами пахнет пряником. Не подозревают, как невесомо твоя рука лежит в моей. Невыносимо – полчаса тесниться в давке, среди людей, которые знать не знают, что такое – любить тебя. Никогда еще люди не были для меня такими чужими, и никогда еще обстоятельства не вынуждали меня терпеть их так близко.
По описанию, которое дала ей по телефону Мари Бергер, Карин Колер пыталась представить себе Давида Керна. Высокий, короткие темные волосы, довольно застенчивый, в черной стеганой куртке.
Карин сказала, что и она тоже высокая, волосы тоже темные, но не везде, она будет ждать на вокзале, возле «места встреч», с осенним кубнеровским каталогом в руке.
Сейчас уже четверть третьего. По расписанию экспресс «Интерсити» прибывал без семи два, но табло сообщало о двадцатипятиминутном опоздании. В очередной раз подтвердилась поговорка Карин: только когда сам опаздываешь, поезда в Германии приходят по расписанию.
Убедить Эвердинга насчет «Софи, Софи» оказалось не так-то легко. «Взять хотя бы название…» – сказал он, когда на еженедельном совещании она шваркнула рукопись на стол и коротко бросила: «Бестселлер». Будто название нельзя поменять.
В конце концов он прочел текст и объявил, что фабула слабовата. Фабулу Эвердинг открыл примерно в одно время с курительной трубкой и разбирался в том и другом одинаково плохо.
«Это история любви. Ей фабула не нужна», – ответила Карин.
«А почему дело происходит в эти ужасные пятидесятые годы?»
«Потому что в эти ужасные пятидесятые любовь еще можно было запретить». Убедила она Эвердинга, только пригрозив отнести рукопись к Шварцбушу, несколько более успешному конкуренту, у которого Эвердинг когда-то начинал и с которым расстался при весьма странных обстоятельствах.
Решающее слово сказала издательский секретарь Ханнелора Браун, отпустив совершенно неделовое замечание: «Лично я не удержалась от слез».
Когда Давид Керн наконец очутился перед нею, она не сразу обратила на него внимание. Парень действительно был высокий, повыше ее, с короткими черными волосами, в черной стеганой куртке. И все-таки это описание как-то не вязалось с тем образом молодого автора, какой она себе составила; он смотрел на нее так, будто собирался попросить немножко денег. Виной тому выражение его лица. Миловидное, совсем еще детское, оно было совершенно не под стать автору «Софи, Софи».
Но тут он неуверенно произнес:
– Госпожа Колер?
– А-а, так вот вы какой! – воскликнула Карин, пожимая ему руку. – Хорошо доехали?
Через здание вокзала она повела его на автостоянку, к своей машине.
– Вы знаете Франкфурт?
– Никогда здесь не бывал, – признался Давид.
– И не много потеряли. Предлагаю сперва заехать ко мне, оставите сумку, отдохнете. Я устрою вас себя, в комнате для гостей. Большинство наших авторов предпочитают ее безликому отелю.
Давид Керн кивнул, как и большинство авторов, когда впервые сталкивались с этой особенностью кубнеровской опеки. Карин помогла ему пристроить сумку на заднем сиденье, вместе с газетами, пластиковыми пакетами, зонтиком и аварийными знаками (багажник еще несколько недель назад заклинило), и они тронулись в путь.
– Знаете, почему я вас не узнала, несмотря на описание, которым снабдила меня ваша подруга – она ведь ваша подруга?
– Ну, в общем, да, – помедлив, ответил он.
– Так я и думала. Будь она вашим агентом, вы бы наверняка взяли ее с собой. – Карин засмеялась. – А почему я вас не узнала, связано с «Софи, Софи». Читая книгу, представляешь себе автора совершенно иначе.
– И как же?
Она задумалась. Хотела сказать: более зрелым. Или более взрослым. Но потом все-таки выразилась по-другому:
– Не знаю. Просто иначе.
В машине он был не слишком разговорчив. Тем не менее к концу поездки она выяснила, что ему двадцать три года, что вечерами он работает официантом, а днем пишет.
– А откуда же вы так хорошо ориентируетесь в пятидесятых годах?
– Изучал материалы.
– Но почему именно пятидесятые?
Он пожал плечами.
– Просто так вышло.
– Так вышло! – засмеялась она и слегка встревожилась насчет пригодности нового автора для интервью со СМИ.
В квартире она дала ему четверть часа, чтобы привести себя в порядок. Однако он, кажется, толком не представлял себе, что она имела в виду, – просто сидел в гостевой комнате, дожидаясь, когда истечет назначенный срок.
Потом они поехали в издательство.
– Почему вы сами не послали рукопись? – спросила она в машине.
– Я не собирался ее публиковать.
– А для чего писали?
– Так, для себя.
– Личные переживания, которые нужно было осмыслить?
– Да.
Они подъехали к издательству, и Карин стала высматривать место для парковки.
– Сейчас вы встретитесь с издателем, Уве Эвердингом. Не говорите ему этого.
– Чего не говорить?
– Что книга основана на личных переживаниях. Он этого не выносит.
– А что же тогда сказать?
– Вам не обязательно много говорить. Но об этом молчите. Послушайте моего совета.
Единственное место, какое Карин нашла, в прошлом месяце обошлось ей в восемьдесят евро.
– Если кто-нибудь из этого дома выглянет в окно, хромайте на обе ноги, – попросила она. 4 5 6 7 8 9 10 ... 25

Карта сайта

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;



2010-05-02 19:40
referat 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная