Александр Дюма-сын Дама с камелиями - 7
Учебные материалы


Александр Дюма-сын Дама с камелиями - 7




— Он смотрит за, могилой? — продолжал Арман.
Две большие слезы скатились по щекам больного, и он отвернулся, чтобы скрыть их от меня. Я сделал вид, что не заметил, и попытался переменить разговор.
— Вот уже три недели, как вы уехали, — сказал я.
Арман провел рукой по глазам и ответил:
— Да, три недели.
— Вы долго путешествовали?
— Нет, я не все время путешествовал, я был болен две недели, иначе я давно бы вернулся. Едва я приехал туда, как схватил лихорадку и она продержала меня в постели.
— И вы уехали, не дождавшись полного выздоровления?
— Если бы я остался там еще неделю, я бы, наверное, умер.
— Но теперь вам нужно поберечь себя. Ваши друзья будут вас навещать. И я первый, если вы мне позволите.
— Через два часа я встану.
— Какое неблагоразумие!
— Это необходимо.
— Какое у вас неотложное дело?
— Мне нужно пойти в полицию.
— Почему вы не передадите кому-нибудь этого поручения, ведь вы можете серьезно заболеть?
— Это может меня исцелить. Я должен ее еще раз увидеть. Я не могу спать с тех пор, как узнал о ее смерти, и особенно с тех пор, как увидел ее могилу. Я не могу себе представить, что эта женщина, которую я оставил такой молодой и красивой, умерла. Нужно, чтобы я сам в этом убедился. Мне нужно самому увидеть, что Бог сделал с той, которую я так любил, и, может быть, это отвратительное зрелище вытеснит отчаяние от воспоминания. Вы пойдете со мной, не правда ли?… Это вам не очень неприятно?
— Что вам сказала ее сестра?
— Ничего. Ее, казалось, очень удивило, что какой-то чужой человек хочет купить землю, чтобы похоронить Маргариту, и она сейчас же дала мне на это разрешение.
— Поверьте мне, нужно с этим подождать до вашего полного выздоровления.
— Ничего, у меня хватит сил, будьте покойны. Кроме того, я с ума сойду, если не покончу с этим как можно скорее, ведь это стало для меня совершенно необходимо. Клянусь вам, я не успокоюсь, пока не увижу Маргариту. Может быть, меня сжигает лихорадочный жар, греза бессонных ночей, плод бреда, но я увижу ее, даже если бы мне пришлось после этого вступить в орден трапперов, как господину де Ранее.
— Я понимаю вас, — сказал я Арману, — и готов вас сопровождать. Вы видели Жюли Дюпре?
— Да. Я ее видел в первый же день по возвращении.
— Она вам передала бумаги, которые Маргарита у нее оставила для вас?
— Вот они.
Арман вытащил из-под подушки связку бумаг и снова положил ее туда.
— Я знаю наизусть то, что там написано, — сказал он. — Все эти три недели я перечитывал их по десять раз в день. Вы тоже их прочтете, но позднее, когда я успокоюсь и сумею вам пояснить, насколько эта исповедь полна нежности и любви. Теперь я попрошу вас об одной услуге.
— Вас ждет внизу экипаж?
— Пожалуйста, возьмите мой паспорт и поезжайте с ним на почту, там нужно получить для меня письма до востребования. Отец и сестра должны были написать мне в Париж, а я уехал так поспешно, что не мог справиться о письмах. Когда вы вернетесь, мы вместе поедем в полицию, чтобы предупредить о завтрашней церемонии.
Арман передал мне свой паспорт, и я отправился на улицу Жан-Жака Руссо. Там было два письма на имя Дюваля. Я взял их и вернулся.
К моему возвращению Арман был уже совершенно готов.
— Спасибо, — сказал он, беря у меня письма. — Да, это от отца и сестры, — добавил он, посмотрев на адрес. — Они, наверное, были очень удивлены моим молчанием.
Он распечатал письма и скорее угадал, чем прочел их содержание, так как каждое было по четыре страницы, и через секунду он снова их сложил.
— Едем, — сказал он, — я отвечу завтра.
Мы отправились в полицию, и Арман передал чиновнику разрешение сестры Маргариты.
Чиновник дал ему пропускной лист к кладбищенскому сторожу. Мы условились, что перенесение тела состоится на следующий день, в десять часов утра, я заеду за ним, и мы вместе отправимся на кладбище.
Мне очень хотелось присутствовать при этом зрелище, и, признаюсь, я не спал всю ночь.
Судя по тому, какие мысли одолевали меня, для Армана это была долгая ночь.
Когда на следующий день в девять утра я пришел к нему, он был страшно бледен, но казался спокойным. Он улыбнулся мне и протянул руку.
Свечи у него догорели до конца. Перед уходом он взял толстое письмо, адресованное отцу и заключавшее, по-видимому, его ночные впечатления.
Через полчаса мы были на кладбище. Чиновник уже ждал нас. Мы медленно пошли по направлению к могиле Маргариты. Чиновник шел впереди, Арман и я следовали за ним.
Время от времени я чувствовал, как вздрагивала рука моего спутника, точно судорога внезапно пробегала по его телу. Тогда я поднимал на него глаза, он понимал мой взгляд и улыбался. С того момента, как мы вышли от него, мы оба не проронили ни слова.
Неподалеку от могилы Арман остановился, чтобы вытереть лицо, покрытое крупными каплями пота.
Я воспользовался этой остановкой, чтобы перевести дух, так как сердце мое было как в тисках.
Откуда появляется это болезненное удовольствие от подобного зрелища! Когда мы подошли к могиле, цветы уже были убраны, железная решетка снята, и два человека копали землю.
Арман прислонился к дереву и смотрел. Казалось, перед его глазами прошла вся его жизнь. Вдруг один из заступов ударился о камень… Арман пошатнулся, глубоко потрясенный, и так сильно сжал мою руку, что я почувствовал боль.
Один из могильщиков взял широкую лопату и начал выбрасывать землю, а когда там остались одни камни, которыми покрывают гроб, начал их выбрасывать.
Я наблюдал за Арманом, так как я боялся каждое мгновение, что он не вынесет всего этого, но он продолжал смотреть безумными, широко раскрытыми глазами.
Про себя могу сказать, что я очень жалел о том, что пришел.
Когда гроб был отрыт, чиновник сказал могильщикам:
— Откройте.
Люди послушались, будто это была самая простая вещь на свете.
Гроб был дубовый. Могильщики начали отвинчивать верхнюю крышку. От сырости винты заржавели, и им с трудом удалось открыть ее.
— Боже, боже! — прошептал Арман. И еще больше побледнел.
Даже могильщики отшатнулись.
Большой белый саван покрывал труп, обрисовывая его линии. Саван был почти совершенно изъеден в одном конце. Одна нога покойницы была обнажена.
Мне едва не стало дурно, и теперь, когда я пишу эти строки, воспоминание об этой сцене представляется мне во всей своей ужасающей реальности.
— Нужно поспешить, — сказал чиновник.
Тогда один из могильщиков начал развертывать саван и, взяв его за конец, внезапно открыл лицо Маргариты.
Было ужасно смотреть, но ужасно и рассказывать.
Вместо глаз были две впадины, губы провалились, и белые зубы тесно сжались. Длинные, сухие черные волосы прилипли к вискам и немного прикрывали зеленые впадины щек, и все-таки я узнавал в этом лице розовое, веселое лицо, которое я так часто видел.
Арман не мог оторвать взора от этого лица, он поднес платок ко рту и кусал его.
Что касается меня, то словно железный обруч сдавил мне голову, передо мной все плыло, шум стоял в ушах, и единственное, что я мог сделать, — это открыть флакон, который захватил на всякий случай, и понюхать соль.
В это время чиновник спрашивал у господина Дюваля:
— Вы узнаете?
— Да, — глухо ответил он.
— Тогда закройте и несите, — сказал чиновник.
Могильщики набросили саван на лицо покойницы, закрыли гроб, подняли его и понесли к указанному месту.
Арман не двигался. Его взгляд был прикован к пустой яме, он был бледен, как труп, который мы только что видели… Он как бы окаменел.
Я почувствовал, что должно будет произойти, когда все закончится: страдание уменьшится и не будет его больше поддерживать.
Я подошел к чиновнику.
— Присутствие этого господина, — сказал я, указывая на Армана, — необходимо в дальнейшем?
— Нет. Я даже посоветую вам увести его, потому что он, по-видимому, болен.
— Пойдемте, — сказал я Арману, взяв его под руку.
— Что? — спросил он, глядя на меня непонимающими глазами.
— Уже все кончено, нужно уходить, мой друг, вы бледны, вам холодно, вы убьете себя этими волнениями.
— Вы правы, пойдемте, — ответил он многозначительно, но не сделал ни шага.
Я подхватил его под руку и потащил за собой.
Он дал себя увести, как маленького ребенка, бормоча время от времени:
— Вы видели глаза? — И оборачивался, как будто этот призрак преследовал его.
Походка его стала неровной, он двигался какими-то толчками, зубы его стучали, руки были холодны, нервная дрожь пробегала по всему телу.
Я обратился к нему с вопросом, он мне не ответил. Он позволял только тащить себя.
У выхода мы нашли извозчика. И пора уже было ехать.
Как только он сел в экипаж, дрожь усилилась и с ним начался сильнейший нервный припадок. Не желая меня пугать, он бормотал, сжимая мне руки:
— Это ничего, это ничего, мне хочется плакать.
И я видел, как его грудь вздымалась, глаза наливались кровью, но слезы не показывались. Я дал ему понюхать флакон, который раньше пригодился мне.
Когда мы приехали к нему, он был все еще возбужден. С помощью слуги я уложил его в постель, велел затопить печку и побежал за своим доктором, которому я рассказал все, что произошло.
Арман лежал в сильнейшем жару, у него был бред, и он бормотал бессвязные слова, среди которых ясно слышалось имя Маргариты.
— Ну что? — спросил я доктора, когда он осмотрел больного.
— Ни больше ни меньше как воспаление мозга, и это счастье для него. Физическая болезнь убьет нравственную боль, и через месяц он будет здоров.
Болезни, подобные той, которая сломила Армана, или убивают сразу же, или поддаются быстрому излечению.
Через две недели после событий, о которых я только что рассказывал, дела Армана пошли на поправку, и между нами завязалась тесная дружба. Я почти не выходил из его комнаты, пока он болел.
Весна принесла обилие цветов, трав, птиц, песен. Окно моего друга было широко раскрыто в сад, из которого доносилось благоухание.
Доктор разрешил ему вставать, и мы часто беседовали, сидя у раскрытого окна в те часы, когда солнце светило особенно ярко, между двенадцатью и двумя.
Я старался не заговаривать о Маргарите, опасаясь, как бы это имя не воскресило печальных воспоминаний, но Арман, наоборот, казалось, находил удовольствие в разговоре о ней, и говорил он уже не так, как раньше, со слезами на глазах, а с такой улыбкой, которая вселяла в меня надежду насчет его душевного состояния.
Я заметил, что со времени его последнего посещения кладбища, которое привело его к ужасному кризису, наблюдаются перемены, и смерть Маргариты не представлялась ему более в прежнем виде. Казалось, он нашел некоторое утешение и, чтобы прогнать мрачные мысли, которые часто посещали его, погрузился в счастливые воспоминания о своей связи с Маргаритой.
Тело было слишком изнурено болезнью и выздоровлением, чтобы допускать сильные душевные волнения, а весенняя природа, которая окружала Армана, влияла на него исцеляюще.
Он все время упорно отказывался известить родных об опасности, которой подвергался.
Однажды вечером мы засиделись у окна дольше, чем обыкновенно. Погода была чудесная, и солнце заходило в ярком багрянце. За зеленью мы не видели улицы, и только шум экипажа время от времени прерывал наш разговор.
— Приблизительно в это время года и в такой вечер я познакомился с Маргаритой, — сказал Арман, прислушиваясь к своим собственным мыслям, а не к тому, что я говорил ему.
Я ничего не ответил. Тогда он обернулся ко мне:
— Я вам должен рассказать все. Вы напишете книгу, которой, может быть, не поверят, но все-таки вам интересно будет ее написать.
— Вы мне расскажете позднее, мой друг, вы еще не совсем поправились.
— Вечер теплый, и я съел крылышко цыпленка, — сказал он, улыбаясь, — у меня нет жара, нам нечего делать, я вам расскажу все.
— Если вы так хотите, я вас слушаю.
— Это очень простая история, — добавил он, — и я расскажу все по порядку. Если вы захотите ею воспользоваться, можете ее пересказать, как вам угодно.
Вот что он поведал мне, и я почти ничего не изменил в этом трогательном рассказе.
— Да, — продолжал Арман, откинув голову на спинку своего кресла, — это случилось в такой же вечер, как сегодняшний! Я провел утро за городом, с моим другом Гастоном Р. Вечером мы вернулись в Париж и, не зная, что нам предпринять, зашли в театр «Варьете».
Во время антракта мы вышли и в коридоре встретили высокую даму, с которой мой друг раскланялся.
— Кому вы поклонились? — спросил я.
— Маргарите Готье, — ответил он.
— Она очень изменилась, я даже не узнал ее, — сказал я с волнением, причину которого вы сейчас поймете.
— Она была больна. Несчастной недолго осталось жить.
Я вспоминаю эти слова, как будто они были произнесены вчера.
Нужно заметить, мой друг, что эта девушка уже два года производила на меня странное впечатление.
Не знаю сам почему, но я бледнел, и сердце начинало усиленно биться. Один из моих друзей занимается оккультными науками, и он назвал бы то, что я испытывал, родством флюидов. Я же верю просто в то, что мне предназначено было полюбить Маргариту, и я это предчувствовал.
Она всегда производила на меня сильное впечатление.
Первый раз я увидел ее на Биржевой площади у дверей магазина, где остановилась открытая коляска. Из нее вышла дама в белом платье. Шепот восторга встретил ее появление в магазине. Что касается меня, то я стоял как вкопанный. Я видел через окно, как она выбирала что-то на прилавке. Я мог бы войти, но не решался. Я не знал, кто эта женщина, и боялся, что она догадается о причине моего появления в магазине и обидится. Я не думал, что снова увижу ее.
Она была изящно одета: муслиновое платье, все в оборках, клетчатая кашемировая шаль с каймой, вышитой золотом и шелком, шляпа итальянской соломки, на руке браслет в виде толстой золотой цепи, только что вошедшей в моду.
Она села в коляску и уехала.
Один из приказчиков магазина стоял на пороге, следя глазами за экипажем изящной покупательницы. Я подошел к нему и спросил имя этой дамы.
— Это Маргарита Готье, — ответил он.
Я не решился спросить у него ее адрес и ушел.
Воспоминание об этом видении — я не могу назвать его иначе — не исчезло у меня из головы, как и другие, прежние видения, и я повсюду искал эту белую женщину, царственно прекрасную.
Через несколько дней было большое представление в Opera Comique. Я отправился туда. И сразу увидел в ложе бельэтажа Маргариту Готье.
Мой приятель, с которым я был вместе, тоже ее узнал и указал мне на нее:
— Посмотрите, какая хорошенькая женщина!
В это время Маргарита взглянула в нашу сторону, заметила моего друга, улыбнулась ему и сделала знак зайти к ней.
— Я пойду поздороваюсь с ней, — сказал он, — и сейчас же вернусь.
Я не мог удержаться и сказал ему:
— Какой вы счастливец!
— Почему?
— Вы пойдете к этой женщине.
— Вы влюблены в нее?
— Нет, — ответил я, краснея, так как сам не знал, как определить свое чувство, — но мне бы очень хотелось с ней познакомиться.
— Пойдемте со мной, я вас представлю.
— Попросите сначала у нее позволения.
— Ну что вы, с ней нечего церемониться, идемте.
Мне было неприятно слышать то, что он говорил.
Я боялся убедиться в том, что Маргарита не заслуживала того чувства, которое я к ней испытывал.
В романе Альфонса Kappa [5] «Am Rauchen» говорится о человеке, преследовавшем однажды вечером изящную даму, в которую влюбился с первого взгляда, так она была хороша. Желание поцеловать руку этой дамы придавало ему мужества. Однако он не решался даже посмотреть на кокетливую ножку, которая выглядывала из-под приподнятого платья. В то время как он мечтал о том, что он сделает, чтобы обладать этой женщиной, она остановила его на углу улицы и предложила пойти к ней. Он отвернулся, перешел улицу и печальный возвратился домой.
4 5 6 7 8 9 10 ... 22

Карта сайта

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;



2010-05-02 19:40
referat 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная