Элизабет Викторовна Костова Похищение лебедя - 5
Учебные материалы


Элизабет Викторовна Костова Похищение лебедя - 5



Я, как всегда, оставил дверь открытой и шагнул в комнату. Он не обернулся, только рука замедлила движение по бумаге, и я заметил, что он крепче сжал карандаш. Имея с ним дело, мне приходилось отмечать мельчайшие жесты, заменявшие слова.
— Большое спасибо, что одолжили мне письма. Я возвращаю вам оригиналы. — Я бережно опустил конверт в кресло, где он оставил его для меня, однако он и теперь не обернулся.
— У меня к вам всего один короткий вопрос, — заново начал я бодрым тоном. — Как вы разыскиваете нужные сведения? Пользуетесь интернетом или проводите много времени в библиотеках?
Карандаш на долю секунды замер и снова продолжал накладывать какую-то тень. Я не позволил себе приблизиться настолько, чтобы рассмотреть рисунок. Он загораживал рисунок спиной, и его плечи в старой рубахе выглядели, как неприступная скала. Я заметил плешь на макушке; что-то трогательное было в сочетании исходящей от него грозной силы и этой приметы возраста.
— Роберт! — Я сделал еще одну попытку. — Вы пользуетесь интернетом для поисков необходимой для вашей работы информации?
На этот раз карандаш не дрогнул. Мгновенье мне казалось, что он обернется и взглянет на меня. Его лицо представлялось мне сумрачным, взгляд — настороженным. Я был рад, что он не обернулся: мне легче было обращаться к его спине, оставаясь невидимым для него.
— Я сам иногда им пользуюсь, хотя предпочитаю книги.
Роберт все не оборачивался, но я чувствовал, как что-то шевельнулось в нем. Гнев? Любопытство?
— Ну, вот, пожалуй, и все. — Я выдержал паузу. — Желаю хорошо провести день.
Я решил не говорить ему, что отдал его письма переводчику — если он хранит молчание, я тоже порой могу себе это позволить.
Выходя из комнаты, я бросил взгляд на стену у него над кроватью. Он приклеил там новый рисунок, несколько больше прежних: темноволосая дама с мрачным обвиняющим взглядом смотрела на него даже во сне.
В следующий понедельник в почтовом ящике меня ждал конверт от Зои. Я заставил себя не вскрывать его, пока не поужинаю. Вымыл руки, заварил себе чай и сел в гостиной под яркой лампой. Конечно, письма могли оказаться обычной домашней перепиской, как большинство старых писем, но Зои обещала мне кое-что о живописи. Она оставила непереведенным французское приветствие. Знала, что мне это будет приятно.
октября 1877Monsieur!
Благодарю Вас за любезную записку, ответить на которую выпало мне. Ваш приход, должна сказать, развеселил моего свекра, а с тех пор, как он живет с нами, нам редко удается рассмешить его. Думаю, он скучает по собственному дому, хотя в нем уже несколько лет как нет его любимой жены. Он часто повторяет, какой Вы хороший брат. Ив посылает Вам наилучшие пожелания: Ваше возвращение в Париж для него облегчение. (Когда дядя рядом, жить легче, говорит он.) Я рада была наконец познакомиться с Вами. Простите за краткость моего письма, но этим утром у меня много дел. Желаю Вам благополучной поездки на Луару и хорошего времяпрепровождения, и уверена, что Ваша работа продвигается успешно. С завистью думаю о ландшафтах, которые Вы, несомненно, напишете там. А я прочитаю свекру очерки, которые Вы нам оставили.
С уважением,
Закончив читать, я посидел, пытаясь понять, что видел Роберт в этом письме, что заставляло его перечитывать это и остальные письма из раза в раз в одиночестве комнаты. И почему он позволил мне увидеть их, если они так драгоценны для него.
Глава 9
МАРЛОУ
Как правило, я не прибегаю к опросу родственников моих пациентов, но глядя на это поразительное лицо, неделю за неделей оживавшее на полотнах Роберта, и не сумев получить от него никаких объяснений, я чувствовал, что терплю моральное поражение. Кроме того, он сам сказал, что я могу поговорить с Кейт.
Бывшая жена Роберта жила в Гринхилле, и я уже однажды говорил с нею по телефону в первые дни после его перевода к нам. У нее был мягкий усталый голос, а на заднем плане звучали детские голоса, слышался смех. Наш разговор длился ровно столько, чтобы она успела подтвердить, что знает о поставленном ему диагнозе, и что их развод был юридически закреплен более года назад. Большую часть этого времени он жил в Вашингтоне, сказала она, и добавила, что ей тяжело обсуждать эту тему. Если ее мужу — ее бывшему мужу — ничего не грозит, а у меня есть записи его гринхиллского психиатра, не могу ли я избавить ее от продолжения беседы? Таким образом, вторичным звонком я отступал и от собственных правил, и от ее просьбы. Вправе ли я был так поступить? Я неохотно разыскал ее номер в досье Роберта. Нанося ему утренний визит, я застал Роберта в глубокой депрессии, а когда я спросил его, не думал ли он когда-нибудь о картине под названием «Леда», он просто уставил на меня взгляд, выражавший изнеможение от моих нелепых вопросов. Бывали дни, когда он писал или рисовал — всегда лицо одной и той же леди, — а в другие дни, как сегодня, лежал на постели, стиснув челюсти, или сидел в кресле, которое я обычно во время визитов к нему занимал, держа в руках письма и равнодушно глядя в окно. Однажды, когда я зашел к нему, он открыл глаза, улыбнулся мне и пробормотал что-то, словно увидев любимого человека, но миг спустя вскочил с кровати и взмахнул кулаком навстречу мне. Его жена по меньшей мере могла бы рассказать, как он реагировал на прежний курс лечения.
В половину шестого я набрал ее номер. Гринхилл в западных горах Северной Каролины, мне рассказывали о нем друзья, проводившие там лето. Услышав тот же тихий голос, звучавший на этот раз так, будто она только что смеялась с кем-то, я удивился. Мне показалось, что на том конце провода я вижу очаровательное лицо, которое день за днем рисовал Роберт. Ее голос на миг дрогнул от радости.
— Да, алло? — произнесла она.
— Миссис Оливер, это доктор Марлоу из центра Голденгрув в Вашингтоне, — сказал я. — Несколько недель назад мы беседовали о Роберте.
Когда она снова отозвалась, радость пропала из голоса, сменившись тревогой.
— Что такое? Что с Робертом?
— Не беспокойтесь, миссис Оливер, ничего нового. Он примерно в том же состоянии. — Теперь я расслышал и детский смех, крики на заднем плане, потом грохот чего-то, упавшего на пол рядом с ней. — Однако я в затруднении. Он кажется сильно подавленным, и состояние довольно неустойчивое. Пока оно серьезно не улучшится, я не могу даже думать о его выписке. Главная трудность в том, что он вовсе не говорит со мной и ни с кем другим.
— А… — сказала она, и я на секунду почувствовал иронию, которая могла скрываться в тех сияющих темных глазах, в веселом или гневном изгибе тех губ, что постоянно зарисовывал Роберт. — Ну, он и со мной не часто разговаривал, особенно в последние год или два нашей совместной жизни. Минутку… прошу прощения. — Она, видимо, отдалилась от телефона, но я расслышал ее слова: — Оскар? Дети, выйдите, пожалуйста, в ту комнату.
— В первый день у нас, когда Роберт еще разговаривал, он дал мне разрешение поговорить о нем с вами. — Она молчала, но я был настойчив. — Мне бы очень помогла возможность услышать от вас, как проявлялось его состояние. Например, как он реагировал на первый курс предписанных ему лекарств. И еще несколько вопросов.
— Доктор… Марлоу? — медленно проговорила она, и за дрожью ее голоса я опять услышал шум детской возни, смех и глухой стук падения на ковер. — У меня, мягко говоря, ни минуты свободной. Я уже беседовала с полицией и с двумя психиатрами. У меня двое детей, а мужа нет. Мы пополам с матерью Роберта оплачиваем большую часть счетов за его лечение, на это уходит наследство, его и мое, большей частью его, но и я помогаю. Как вы, вероятно, знаете.
Я не знал. Она, кажется, глубоко вздохнула.
— Но если вы готовы потратить время на разговор о моей разбитой жизни, вам придется самому сюда приехать. А теперь извините, я пытаюсь приготовить ужин.
Эта дрожь в голосе выдавала чувства женщины, не привыкшей посылать людей к черту, вежливой, но загнанной в угол обстоятельствами.
— Я приношу извинения, — сказал я. — Не сомневаюсь, что вам тяжело приходится. Но мне действительно нужна помощь, чтобы помочь вашему мужу, вашему прежнему мужу, если это возможно. Я — его лечащий врач и в данный момент отвечаю за его здоровье и благополучие. Я позвоню вам в другой раз, когда вы, возможно, окажетесь меньше заняты.
— Если иначе нельзя, — сказала она, однако тут же добавила: — До свидания! — И положила трубку.
В тот вечер я вернулся в свою квартиру и прилег на диван в зеленой с золотом гостиной. День выдался утомительный, начиная с Роберта и его обычного отказа отвечать. Глаза пациента налились кровью, выражали едва ли не отчаяние, и я подумывал установить у него ночное дежурство. Не обнаружу ли я однажды утром, что он проглотил свои масляные краски — мой подарок — или перерезал себе вены пружиной от кровати? Не следует ли вернуть его Джону Гарсиа, в больничные условия? Я мог бы позвонить Джону и сознаться, что этот случай в конечном счете оказался мне не по силам, я тратил на него слишком много времени, без особой надежды на успех. Я задумался, не следует ли мне заодно сказать Джону, что меня беспокоит кое-что в собственном поведении — например, сердце, замирающее при звуке голоса Кейт Оливер в трубке телефона. Действительно ли я звонил ей через силу или, наоборот, искал предлога?
Я чувствовал себя слишком усталым, чтобы наполнить водой бутылку и отправиться на обычную пробежку — привычное занятие в этот час вечера. Вместо этого я лежал, полуприкрыв глаза и глядя на висевшую над камином картину, написанную мной самим для этой стены. Конечно, картине маслом не место над камином, но пустота, когда я въехал в эту квартиру, просто взывала занять ее чем-нибудь. Может быть, так чувствовал себя и Роберт Оливер, и другие пациенты, изнемогавшие от тяжелой депрессии; я смотрел сквозь узкую щелку полуоткрытых глаз, медленно поворачивая голову, лежащую на подлокотнике дивана.
Когда я все же открыл глаза, перед ними снова оказалась картина. Я уже говорил, что предпочитаю писать портреты, но холст над камином изображал вид из окна. Обычно я писал пейзажи с натуры, особенно в Северной Виргинии, где так призывно голубеют холмы на горизонте. Но этот отличался от них, он был фантазией, вдохновленной некоторыми работами Вюйяра и воспоминаниями о виде из окна моей детской спальни в Коннектикуте, — зеленый подоконник и рама по краям, густые вершины деревьев, крыши старых домов, очень высокий шпиль конгрегационалистской церкви над деревьями, лиловый с золотом весенний закат. Я вложил в картину свои воспоминания, писал грубыми мазками, все, кроме мальчика, облокотившегося на подоконник и всматривающегося в окружающий мир.
Я лежал на диване, не в первый раз раздумывая, стоило ли сместить церковный шпиль чуть вправо: на самом деле он располагался ровно по центру моего окна, точно как я нарисовал, но в таком виде картина выглядела слишком симметричной и композиция будто распадалась пополам.
Черт побери Роберта Оливера! И в первую очередь черт побери его самоубийственный отказ разговаривать. Зачем человек приносит дополнительные жертвы, когда ему и без того достаточно вредит химия его мозга? Впрочем, это вечный вопрос, проблема влияния химии на нашу волю. Когда-то у него было двое маленьких детей и жена с мягким голосом. У него остались острый взгляд, и искусные пальцы, и умение владеть кистью, затронувшее что-то в глубине моей души. Почему он не разговаривает со мной?
Когда голод согнал меня с дивана, я переоделся в пижаму, открыл банку томатного супа, приправил его петрушкой и сметаной и отрезал большой ломоть хлеба. Я прочитал газеты и несколько глав детектива П. Д. Джеймса, действительно хорошего романа. В студию я не поднимался.
На следующее утро перед уходом с работы я опять позвонил миссис Оливер. На этот раз ее голос был серьезен.
— Миссис Оливер, это доктор Марлоу из Вашингтона. Извините, что снова вас беспокою… — Она молчала, поэтому я продолжил: — Я знаю, это необычная практика, но, мне кажется, мы оба обеспокоены состоянием вашего мужа, и мне подумалось, не позволите ли вы мне принять ваше приглашение.
По-прежнему молчание.
— Я хотел бы приехать в Северную Каролину, чтобы побеседовать с вами о нем.
Мне послышался короткий вздох, кажется, она сильно удивилась и крепко задумалась.
— Я обещаю, что не отниму много времени, — поспешно добавил я. — Всего несколько часов. Я бы остановился у старых друзей, у них там дом, и постарался бы доставлять вам как можно меньше беспокойства. Наша беседа будет строго конфиденциальной, и я воспользуюсь ею только для лечения вашего мужа.
Наконец она заговорила.
— Не уверена, что понимаю, чего вы хотите добиться, — едва ли не с жалостью сказала она, — но если вас так заботит состояние Роберта, я согласна. Я работаю каждый день до четырех, потом должна забрать детей из школы, так что не знаю, когда нам удастся поговорить… — Она помолчала. — Пожалуй, я сумею что-нибудь придумать. Но я уже говорила, что мне тяжело вспоминать о нем, поэтому слишком многого не ожидайте.
— Понимаю, — сказал я.
Сердце у меня подпрыгнуло: смешно, однако ее согласие наполнило меня странным счастьем.
— А Роберту вы собираетесь сказать, что едете? — вдруг спросила она, словно это только что пришло ей в голову. — Он будет знать о нашем разговоре?
— Не думаю. Может быть, позже я ему расскажу, но только с вашего позволения и только, если это покажется полезным. А если вы не захотите, чтобы он узнал о чем-то, сказанном вами, я, разумеется, об этом умолчу. Мы все подробно обсудим.
— Когда вы планируете приехать? — Ее голос стал немного холоднее, как если бы она уже сожалела о своем согласии.
— Возможно, в начале следующей недели. Вы сможете со мной побеседовать в понедельник или во вторник?
— Попробую что-нибудь придумать, — повторила она. — Позвоните мне завтра, и я вам отвечу.
Я больше двух лет не брал дополнительных выходных — в последний раз это было, когда художественная школа организовала поездку в Ирландию, откуда я приехал с холстами такой кричащей зелени, что сам не верил им, вернувшись домой. Теперь я достал свою коллекцию дорожных карт, положил в машину запас бутылок с водой, а также записи Моцарта и моей скрипичной сонаты Франка. Я подсчитал, что мне предстоит примерно девятичасовая поездка. Мои сотрудники приняли неожиданное уведомление об отпуске не без удивления. Может быть, именно поэтому — бедный доктор Марлоу, он столько работает! — вопросов они не задавали. Я распорядился, чтобы, пока меня не будет, за Робертом Оливером наблюдали днем и ночью, и в пятницу зашел к нему попрощаться. Он рисовал все ту же кудрявую женскую головку, но в рисунке появилось и кое-что новое: садовая скамья с высокой резной спинкой в окружении деревьев. Я в который раз отметил, что он изумительно владеет техникой рисунка. Но в этот момент его блокнот и карандаш упали на кровать, а он лег, запрокинув голову, напряженно двигая бровями, сжимая челюсти, и волосы его жестко щетинились. Когда я вошел, он обратил ко мне покрасневшие глаза.
— Как вы сегодня, Роберт? — спросил я, садясь в кресло. — У вас усталый вид.
Он опять обратил взгляд к потолку.
— Я беру отпуск на несколько дней, — продолжал я. — Меня не будет до четверга, а может быть, даже до пятницы. Я уезжаю. Если вам что-то понадобится, обращайтесь к персоналу. Я сказал им, чтобы побыли с вами на случай, если вам что-то будет нужно. Лекарства вы принимаете аккуратно?
Он бросил на меня красноречивый, почти укоризненный взгляд. На минуту мне стало стыдно. Он их принимал, никогда ни в чем не сопротивлялся лечению.
— Ну, пока, — сказал я. — Надеюсь, возвратившись, увидеть ваши работы.
Я поднялся и остановился в дверях, протянул руку в прощальном приветствии. Иногда нет ничего тяжелее, чем говорить с человеком, владеющим всей силой молчания. Но в тот момент я почувствовал себя сильнее и мгновенно погасил порыв сказать: «Прощайте, я еду повидаться с вашей женой».
В тот же вечер я нашел в домашнем почтовом ящике пачку переводов от Зои, она, по-видимому, далеко продвинулась в работе. Я уложил их в багаж, собираясь прочитать в Гринхилле. Они помогут занять свободное время.
Глава 10
МАРЛОУ
Я любил Виргинию со студенческих лет, много раз бывал в ней проездом, углублялся в ее синеву и зелень с этюдником, несколько раз даже совершал пешие походы. Мне нравился длинный отрезок трассы I-66, когда раскинувшийся город оставался за спиной — хотя теперь, когда я пишу, Вашингтон уже протянул свои щупальца до Форт-Ройял; спальные районы как грибы выросли вдоль главных и второстепенных дорог. В той поездке по тихому утреннему шоссе я забыл о работе прежде, чем миновал Манассас.
На самом деле, когда мне случается ехать этой дорогой, я часто, не раздумывая, сворачиваю в Национальный парк «Поле битвы Манассас», иногда один, а теперь с женой. Однажды, задолго до встречи с ней, туманным сентябрьским утром я заплатил за вход и прошел через поле туда, где разыгралось самое жестокое сражение. Земля полого уходила вниз, к старому каменному крестьянскому дому, и терялась в тумане. Из него поднималось одинокое дерево, словно манившее подойти и встать на часах под его ветвями, или нарисовать его с той точки, где я стоял. Я стоял там, глядя, как расходится туман, и гадая, зачем люди убивают друг друга. Нигде не было видно ни души. То была одна из минут, о которых теперь, когда я женат, я вспоминаю с сожалением и с содроганием.
В тот раз я свернул с дороги под Роаноком и позавтракал в столовой. Ее вывеску я заметил с шоссе, и только увидев унылый фасад, перед которым стояло несколько грузовиков, вспомнил, что уже бывал здесь в какой-то из давних поездок, возможно, в одном из выездов на этюды, просто я запамятовал название. Непозволительно измотанная официантка молча подала мне кофе, но все же улыбнулась, когда принесла яйца и поставила на стол горячий соусник. Двое широкоплечих мужчин в углу толковали о работе — о работе, которой у них нет или которую они не могут найти. Две женщины, одетые скорее дешево, нежели удачно, как раз расплачивались по счету.
— По-моему, он сам не знает, чего ему надо, — громко обратилась одна к другой, заканчивая разговор.
На миг забывшись над паром горячего кофе, в сигаретном дыму и лучах солнца, просочившихся сквозь грязное окно, мне почудилось, что она говорит обо мне. Я припомнил, как медленно выбирался до рассвета из постели перед этой поездкой, с чувством, что нарушаю не только расписание, но и свой профессиональный кодекс, и мгновенную судорогу желания при полусонной мысли о женщине с рисунков Роберта.
В Гринхилле я прежде не бывал, но после того, как я миновал пологий горный перевал, найти его оказалось нетрудно: городок лежал в долине подо мной. Весна здесь немного отставала от вашингтонской: деревья вдоль дороги едва зазеленели, на клумбах перед крайними домами городка еще цвели кизил и азалии, а плотные остроконечные бутоны рододендронов пока не раскрылись. Я объехал центр города по краю — над холмом краснела черепица крыш и торчали миниатюрные готические небоскребы, — и отыскал извилистую боковую улочку Рик-Маунтин-роуд, которую друг описал мне по телефону: она прятала свои невысокие дома за ширмами хемлоков, елей и рододендронов и задумчиво, мягко цветущего кизила. Я опустил окно, и в него пахнуло глубоким прохладным полумраком, синевой подступающих сумерек. 4 5 6 7 8 9 ... 48

Карта сайта

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;



2010-05-02 19:40
referat 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная