Розмэри Сатклифф Факелоносцы Орел девятого легиона – 4 - 2 Рутупийский маяк 3 Морские волки
Учебные материалы


Розмэри Сатклифф Факелоносцы Орел девятого легиона – 4 - 2




2


Рутупийский маяк



Два дня спустя, к вечеру, Аквила с гонцом скакали по дороге, ведущей на Лондиний; всего миля отделяла их от Рутупийской крепости: она высилась впереди, массивная и зловещая, господствуя над ржаво коричневой равниной и унылой плоскостью острова Танат. Рутупии – крепость на сакском побережье, последнее пристанище последнего легиона в Британии. Сколько событий она перевидала! И что ее ждет теперь?
Лошади их проклацали по бревенчатому мосту, который привел под своды двойной арки, они ответили на окрик часового, гулко прогремевший под сводами, и очутились на широкой площадке перед конюшнями. Аквила передал гарнизонную лошадь, на которой ехал, спутнику и отправился докладывать о своем прибытии коменданту.
В свое время, когда он впервые явился в Рутупии, гигантская крепость, построенная в расчете на пол легиона (и где нынче, как сухие горошины в пустой банке, болтались лишь два три морских экипажа да три вспомогательных кавалерийских отряда), показалась ему до ужаса пустынной. Но охота на кабана и болотную дичь здесь была отличной, а кроме того, жизнерадостный, общительный Аквила легко завязывал дружбу со своими сверстниками. А по мере того как он все лучше овладевал ремеслом командира и все больше гордился своим отрядом, он и вовсе перестал замечать пустынность этих мест. Но сегодня, шагая по прямым аллеям к преторию, он вновь остро ощутил ее. Быть может, крепость и в самом деле в этот вечер была малолюдна, хотя, судя по звукам, доносившимся со стороны шлюза и гавани, там что то происходило, и притом весьма безотлагательное. Мимо него из конюшен протрусило несколько лошадей – и больше не встретилось ему ни одной живой души на всем пути до претория. Миновав часового на верхней площадке лестницы комендантского дома, он очутился перед Титом Фульвием Каллистом. Тот сидел за большим столом и составлял расписание работ на день. Тут, по крайней мере, все было как всегда, с облегчением подумал Аквила. И вдруг, мельком взглянув на листы папируса, лежащие на столе, он увидел, что это вовсе не расписание работ, а бумаги какого то иного рода.
– Явился для исполнения своих обязанностей. – Аквила сделал неофициальный приветственный жест, поскольку явился как был, в гражданском платье.
Каллист, жилистый человек небольшого роста с пронзительным взглядом, отметил что то в списке и поднял голову.
– А а, я так и думал, что ты успеешь вернуться сегодня до ночи. – Он отметил еще три пункта на листе. – Догадываешься, почему я тебя вызвал?
– Нет. Твой гонец, кажется, сам ничего не знает, да я и не расспрашивал его – он не из моего отряда.
Каллист кивком показал на окно:
– Пойди посмотри.
Вопросительно взглянув на коменданта, Аквила подошел к высоким окнам и выглянул наружу. Отсюда, из верхнего этажа претория, хорошо был виден шлюз, а между выступающими вперед бастионами проглядывали внутренняя гавань и рейд. Одна из трехъярусных галер, судя по всему «Клитемнестра», стояла накрепко пришвартованная у пирса – там шла погрузка. Под бдительным оком морского центуриона по сходням сновали маленькие темные фигурки, в трюмы заносили продукты, фураж и боеприпасы. Около шлюза среди толпящихся людей Аквила разглядел Феликса, своего ближайшего друга, тоже командира кавалерийского отряда; он явно улаживал какие то неурядицы и при этом размахивал руками, как будто тонул. Послышался звук трубы. А дальше, на рейде, стояли, отражаясь в воде, другие галеры, неподвижные, но явно готовые в любую минуту сняться с якоря.
– Кажется, готовимся к отплытию, – сказал Аквила.
– И правильно кажется. – Каллист положил перо, поднялся и встал рядом с Аквилой. – Нас отзывают из Британии.
Смысл сказанных слов не сразу дошел до Аквилы. Они были до такой степени невероятны, что в первое мгновение остались для него просто звуком. Но наконец он осознал их значение и, медленно повернув голову, взглянул на коменданта.
– Ты сказал «отзывают»?
– Да.
– Но, во имя Господа, почему?
– Приказам верховного командования подчиняются без расспросов. Возможно, там сочли, что наши разрозненные группы войск и морские экипажи с большей пользой погибнут под стенами Рима, когда варвары вновь придут грабить город, а не здесь, среди туманов этой заброшенной северной провинции.
«Заброшенная провинция… Да, так оно и есть, – подумал Аквила. – Вот и ответ на отчаянный призыв к Этию, и другого ответа не будет». Вслух Аквила спросил:
– И что же, отводят всех подчистую? Все оставшиеся гарнизоны?
– Да, всех, как я понимаю. Рим доскребывает остатки со дна бочки. Мы пробыли здесь четыре сотни лет и через три дня покидаем страну.
– Через три дня… – Аквила сам понимал, что глупо повторять чужие слова. Но он был так ошарашен новостью, что и впрямь враз поглупел.
– Мы отплываем с вечерним отливом. – Каллист вернулся к усыпанному бумагами столу. – А стало быть, стоять столбом некогда. Ступай, декурион, надень форму и принимай команду над своим отрядом.
Аквила, все еще не пришедший в себя, салютовал и вышел из комнаты. Он сбежал вниз по лестнице и направился через плац к маяку: огромный цоколь длиной с восьмидесятивесельную галеру и втрое выше человеческого роста поднимался как остров посреди пустынной площади, а на нем высилась гигантская башня, увенчанная железной жаровней. Жалкие остатки мраморной облицовки, несколько растрескавшихся мраморных колонн, поддерживающих навес над спусками для тележек с топливом, – вот все, что осталось от тех славных дней, когда башня сверкала бронзой и шлифованным мрамором у самого входа в Британию – словно триумфальный памятник Риму в честь победы над этой провинцией. Но битый мрамор пошел на кладку крепостных стен, построенных, чтобы обороняться от саксов. И теперь башня стояла голая и серая, как скала, и вокруг нее кружили чайки, поднимаясь и опускаясь на раскинутых крыльях, освещенных вечерним солнцем. День угасал, скоро зажгут огонь маяка, его зажгут еще раз и еще, а потом Рутупийский маяк потухнет навсегда.
Аквила быстрыми шагами пересек плац, взбежал по лестнице командирского дома и, очутившись у себя в комнате, надел форму. Непонятно почему, но знакомое прикосновение кожаной туники, железного шлема и тяжелого кавалерийского меча успокоило его, и он отправился принимать команду над своим отрядом.
Позднее, ближе к ночи, он набросал наспех несколько прощальных слов отцу. Он знал, что среди тех, кто через три дня отплывает, многие предпримут бешеные усилия, пытаясь увезти с собой жен и детей. Все понимали – Британия обречена. К нему уже обратились двое из его отряда за помощью и советом – один из них, молодой, был озабочен тем, как бы захватить с собой в Галлию родителей, другой, постарше, горевал о жене, которую приходилось оставлять здесь… Аквила сделал что мог, но чувствовал себя очень беспомощным. Насчет собственной семьи хлопотать было бесполезно. Он знал: ничто не заставит отца отказаться от исполнения своего долга, даже если дело, которому он служит, проиграно. В любом случае он не покинет ферму и ее обитателей. А Флавия останется рядом с отцом, что бы ни произошло. Поэтому Аквила просто написал записку, послал им нежный привет и пообещал Флавии, что в свое время она непременно получит красные туфельки. Потом он отдал письмо связному и, зная, что уже не успеет получить ответ от родных, лег вздремнуть на несколько часов перед тем, как с пением петуха отправиться на раннее дежурство в конюшни.
В последующие дни в Аквиле как бы уживались два человека: один добросовестно подготавливал отряд к погрузке на судно, другой мучился вопросом: кому он должен соблюсти верность. Внутренняя борьба началась в нем после того, как он отослал письмо отцу. Он лежал тогда ночью в темноте, и в ушах у него стоял шум моря. Днем море никогда не было так слышно, разве что бушевал шторм. Однако ночью, даже при полном затишье, не прекращался тихий неумолчный шум прибоя, похожий на гул в морской раковине. Именно из этого тихого шума прибоя и родилась убежденность в том, что он принадлежит Британии. Он всегда принадлежал ей, только не сознавал этого, потому что раньше ему не приходилось об этом задумываться. Но теперь он знал это точно.
И дело было не только во Флавии и отце. Лежа в темноте, прикрыв глаза рукой, он пытался не думать о близких, пытался притвориться, будто их нет на свете. Но ничего не вышло, он все равно принадлежал Британии. «Как странно, – думал он. – Мы тут, на аванпостах, считаем себя римлянами, говорим о себе как о римлянах… Но это только на поверхности, а на самом деле выходит совсем другое. И через три дня мы отплываем… Нет, теперь уже остается меньше трех дней».
Ну вот, а сейчас и вовсе осталось несколько часов. Ему очень хотелось поговорить с Феликсом, старым другом Феликсом, с которым они так часто охотились на дичь на Танатских болотах. Но он знал: Феликсу, тоже родившемуся здесь, в Британии, хотя и не так глубоко вросшему корнями в ее почву, хватает своих забот. И кроме того, он почему то чувствовал, что такой вопрос надо решать самому.
Вот только времени на размышления – нет, почти нет. Последние часы лихорадочной переправки лошадей на галеры миновали. Уже и люди взошли на борт, и над всей этой упорядоченной суматохой зазвучал резкий голос труб. Пожалуй, больше и делать ничего не оставалось. За большим лесом угасал пылающий хвостатый закат, прилив начался, вода заходила во все рукава, заливчики и извилистые протоки. Пока отдавались последние команды, Аквила стоял на кормовой площадке «Клитемнестры». День все тускнел, уже зажгли кормовой и мачтовый фонари, вот вот должен был зажечься огонь на верхушке большого маяка, но сегодня Рутупийский маяк не загорится, не осветит путь флотилиям Империи. Из Британии улетают последние Орлы. Сейчас трубы возвестят о том, что комендант спустился с шлюза и ступил на борт, посадочный мостик поднимут и молоток комита8 начнет свой равномерный безжалостный счет, задавая темп рабам, сидящим на веслах.
Аквила вдруг представил себе, как подходит к коменданту, кладет меч к его ногам и говорит: «Судно готово к отплытию, комендант. А теперь отпусти меня, я пойду». Решит ли Каллист, что он сошел с ума или впал в истерику? Нет, как ни странно, хотя они никогда не перекинулись ни одним словом помимо тех, что касались службы, Аквила был уверен: Каллист поймет. Но знал также, что Каллист откажет ему. Что ж, выбор надо делать самому. Именно сейчас, в этот первый выдавшийся за последние три дня суеты спокойный момент, Аквила совершенно трезво и ясно осознал: решать должен он сам.
Он обернулся к стоявшему рядом старому опциону9 с седыми усами, который обучал его солдатскому ремеслу и у которого он, собственно, научился управляться с отрядом, и, на мгновение сжав его кожаное плечо, сказал:
– Хранит тебя Бог, Эмилий. Я остаюсь, – и зашагал к посадочному мостику.
Он спустился по сходням быстрым шагом, не таясь, словно повинуясь приказу. Уже не сказать «прости» Феликсу, не попрощаться со своим конем Нестором. Аквила миновал нескольких задержавшихся на пирсе местных грузчиков – никто не обратил на него внимания – и, пройдя через шлюз, очутился в обезлюдевшей крепости.
Внутри саднило и кровоточило. Его воспитали военным, за спиной у него числились многие поколения военных, и вот он нарушил верность всем богам своего рода. «Умышленное отсутствие». В самих словах этих слышалось что то позорное. Он предал своих солдат. Именно это казалось ему сейчас наихудшим проступком. И тем не менее он не повернул назад, к стоящим наготове галерам, ибо знал, что судить о его поступке никто не вправе, судить может только он сам. Но он и сам не знал, правильно ли поступает, чувствовал только, что иначе поступить не может.
Он брел, не разбирая куда, и неожиданно очутился у подножия маяка. Сходни для тележек с топливом круто поднимались вверх, к обширному цоколю, а выше в сгустившихся сумерках, точно раскрытая пасть, зияло отверстие. Аквила быстро взобрался по сходням и шагнул в темноту. Он находился в пустом квадрате подножия башни, где хранились тележки. Они стояли тесным рядом – сгустки черноты в чуть менее черном мраке. В нос ударил запах затхлых тюков с пересохшей соломой и острый дух дегтя, впитавшегося в каменные стены. Он разглядел узкую лестницу, которая спиралью шла вдоль стены, как витки в раковине улитки, и стал карабкаться наверх.
Он долез до середины, когда снаружи раздались приглушенные толстыми стенами звуки труб; трубы возвещали о прибытии на борт коменданта. Вот вот его хватятся. Что ж, искать его будет некогда. Они не могут пропустить прилив ради какого то младшего командира, который умышленно отсутствует. Спотыкаясь, Аквила полез дальше. Он все карабкался и карабкался, из отсека в отсек; ощущение высоты нарастало, он уже достиг покинутых клетушек, где высоко над миром наподобие сапсанов жили люди, обслуживавшие маяк. Серый сумеречный свет, сочившийся через крохотные оконца, еле очерчивал темные груды покинутых ими вещей: грубую деревянную мебель и ненужную одежду, напоминавшие выброшенные на берег отливом обломки кораблекрушения, – все, что оставили позади себя схлынувшие римляне. Выше, выше, и вот лестница вынырнула на открытую площадку, а он, нырнув в низенькую дверь, очутился в кромешном мраке чулана, где под самой сигнальной площадкой хранился запас топлива. Выставив вперед руки, Аквила нащупал стоящие в ряд бочки со смолой, солому, хворост и сложенные поленья. Рука его попала в пустое пространство между хворостом и стеной, он залез туда, загородил себя хворостом и притаился.
Тайник был не слишком удачный, но прилив уже подходил к концу.
Он сидел там, скорчившись, целую, как ему показалось, вечность; сердце билось медленными неровными толчками. Откуда то снизу, издалека, из другого мира, до него донесся топот подкованных сандалий и голоса, выкликавшие его имя. Интересно, что он будет делать, если сюда заберутся и найдут его, притаившегося, точно загнанная крыса в куче отбросов. Но время шло, шаги и голоса, приблизившись, так же быстро удалились, никто и не подумал лезть по лестнице заброшенной башни. Наконец опять протрубили трубы, напоминая ищущим Аквилу, что прилив не ждет. Все, поздно, передумать уже нельзя.
Прошло еще какое то время, и он представил себе, как галеры скользят по широкому речному руслу между болотами. И вдруг он опять услыхал звуки труб. Нет, только одной трубы. Слабый голос, как эхо от крика морской птицы, но ухо Аквилы уловило знакомую грустную мелодию. На одной из галер, пробиравшихся к открытому морю, кто то, видно желая так примитивно отметить событие или же просто в знак прощания, протрубил сигнал «Гасить огни!».
И тут, когда все было кончено, выбор окончательно сделан, верность одним сохранена, а верность другим нарушена, Аквила прижался лицом к рукаву и, касаясь лбом колючих связок хвороста, заплакал так, как никогда не плакал ни до того, ни после.
Долгое время спустя, с трудом повернувшись в своем тесном убежище, он выбрался на узкую лестницу. Он чувствовал себя опустошенным, выжатым, словно выплакал всю свою душу. Сумерки давно сменила темнота, холодный свет луны обливал серебром ступеньки, ведущие к верхней площадке. Аквила помедлил, прислонясь к стене, и в уши сразу ударила тишина, тишина большой крепости – абсолютная, мертвая, свидетельство полного безлюдья и брошенности. Повинуясь внезапному побуждению, вместо того чтобы спускаться вниз, в черноту, скрывавшую лестницу, он начал взбираться наверх, откуда лился лунный свет, и, спотыкаясь, с трудом одолевая последние ступеньки, выбрался на платформу, где стояла жаровня. Луна плыла по небосклону среди подкрашенных перламутром перистых облаков; легкий ветерок свистел, залетая через высокий, по грудь, парапет, и с тихим вздохом эоловой арфы проскальзывал сквозь железные прутья треножника. В жаровне все было приготовлено, и топливо сложено рядом, оставалось только поджечь хворост, как это делалось каждый вечер. Аквила подошел к парапету и глянул вниз. В маленьком нескладном городке, кое как лепившемся у крепостных стен, мерцали огоньки, но сама крепость лежала внизу в лунном свете пустая и необитаемая, как руины, которые столетия уже не знали тепла очага. Днем сюда придут люди и заберут все, что может им пригодиться, но потом, с наступлением темноты, они, наверно, уступят это место призракам. И чьи это будут призраки? Тех, кто ушел недавно с приливом? Или тех, чьи имена остались на покосившихся надгробиях выше линии прилива? Центуриона сирийца, если судить по имени, прослужившего в войсках тридцать лет? Или маленького трубача из Второго легиона, успевшего прослужить всего два года?..
Взгляд Аквилы обратился в сторону залива, поверх болот, вслед галерам, и у выхода в открытое море ему вдруг померещилась искорка света – кормовой фонарь транспортного судна, последнего римского судна в Британии. А здесь на площадке высокая поленница ждала своего часа… И снова, повинуясь безотчетному порыву, Аквила раскрыл обшитый листами бронзы сундучок, где держали все необходимое для зажигания огня, и, обдирая пальцы о металл, в безумной спешке, точно время было уже на исходе, он высек огонь, поджег гнилушку и принялся раздувать пламя. Во что бы то ни стало Рутупийский маяк будет гореть еще одну ночь! И может быть, Феликс или старый опцион догадаются, кто зажег его. Впрочем, это было неважно.
Пропитанный смолой хворост занялся быстро, пламя рванулось вверх, сучья затрещали, вспыхнул золотой костер. И как только ослепительный блеск затопил площадку, притихший, залитый лунным светом мир внизу поблек, превратился в синеватую пустоту. Ветер подхватил длинные языки пламени, пригнул их, и тень Аквилы тоже изогнулась, перекинулась через парапет, как измятый плащ, и исчезла во мраке. Аквила плеснул воды из стоявшего в углу бака на почерневший щит из бычьей кожи и, прикрывшись им, стал подбрасывать хворост в огонь, так что пламя разгоралось все сильнее. Сердцевина его уже превратилась в раскаленный слепящий сгусток жара и света. Возможно, пламя заметят с берегов Галлии и скажут: «Смотрите, вон Рутупийский маяк». Это его прощание со всем, что было ему дорого, с целым миром, в котором он вырос. Более того, это еще и вызов мраку.
Он смутно ждал, что из города придут посмотреть, кто зажег маяк. Но никто не явился. Вероятно, решили, что тут хозяйничают призраки. Он накидал в жаровню гору хвороста, чтобы хватило надолго, а затем шагнул к выходу и, стуча сандалиями по лестнице, стал спускаться вниз. Конечно, пламя постепенно начнет опадать, но, пожалуй, костер дотянет до рассвета.
Внизу перед дверным проемом, точно серебряный занавес, висел лунный свет. Аквила ступил прямо в него, прошел насквозь безлюдную крепость и через задние ворота вышел наружу. У него вдруг мелькнула мысль, что сейчас подобало бы преломить меч о колено и бросить обломки у подножия маяка. Но меч ему, вернее всего, еще пригодится.

3


Морские волки



Почтовые станции пока еще сохранялись на своих местах, но без разрешения командования пользоваться ими было слишком дорого, а Аквила не относился к тем, кто откладывает жалованье про запас. Вот почему только через неделю с лишком он вышел на дорогу, ведущую от брода. Был вечер, моросил мелкий дождик. Аквила издали увидел свет в окне атрия и направился туда. Задевая мокрые нижние ветви тернослива и обдавая себя холодными крупными каплями, он поднялся по ступеням на террасу, подошел к двери атрия, отворил ее и, прислонившись к косяку, постоял немного, чувствуя себя призраком, и вдобавок измученным призраком.
Маргарита, которая давным давно подняла бы бешеный лай, будь он чужим, медленно, потягиваясь и зевая от удовольствия видеть его, направилась к нему, постукивая когтями о мозаичный пол и помахивая хвостом в знак приветствия. На миг знакомая картина застыла перед ним в свете свечей, точно схваченная янтарем: отец и Деметрий сидят за шахматной доской (они часто играли вечерами в шахматы, доска была перегорожена еле заметными ребрышками, разделяющими клетки из эбенового дерева и слоновой кости); Флавия, устроившись на волчьей шкуре перед угасающим очагом, полирует, как делала часто, старый кавалерийский меч, снятый со стены над очагом. Вот только выражение на лицах, повернутых к двери, было незнакомым – испуганное, удивленное, застывшее, словно он и впрямь был призрак, весь белый от меловой грязи после своего путешествия.
Наконец отец, нахмурившись, спросил:
– Это ты, Аквила?
– Я, отец.
– Я думал, все Орлы уже улетели из Британии.
Аквила ответил не сразу:
– Я дезертировал.
Он оттолкнулся от косяка, закрыл за собой дверь, отрезав дождь, который оставил темные капли на его кожаной тунике, и вошел в зал. Старая Маргарита потерлась головой о его ногу, и Аквила машинально потрепал ее по спине. Он делал все машинально, сознавая лишь, что стоит перед безмолвным отцом. Деметрий, тот, Аквила знал, не осудит его. Деметрий никогда никого не судил, кроме самого себя. Флавии тоже ни до чего нет дела, для нее главное – что он вернулся домой. Но отец… отец совсем другое дело.
– Я принадлежу Британии, – услышал он свой голос. Он не оправдывался, просто объяснял отцу, что произошло. – Последние три дня я все больше убеждался, что принадлежу ей. И в конце концов… я остался, а галеры уплыли без меня.
Отец молчал, продолжая держать фигуру в руке. Лицо его, обращенное к Аквиле, было суровым и непримиримым.
– Нелегкое решение, – проговорил он наконец.
– Да, нелегкое, – подтвердил Аквила внезапно охрипшим голосом.
Отец аккуратно и четко поставил фигуру на место.
– Ничто, Аквила, ничто не может служить оправданием дезертирства из Орлов. Но поскольку на твоем месте я, вполне возможно, поступил бы так же, не мне тебя судить.
– Значит, так… – произнес Аквила, глядя прямо перед собой. – Благодарю, отец.
Длинная верхняя губа у старого Деметрия дрогнула в улыбке, он передвинул свою фигуру.
А Флавия, которая с момента его появления в дверях сидела в оцепенении, словно завороженная, отбросила меч в сторону, вскочила, подбежала к брату и положила ему руки на плечи.
– Ох, Аквила, я так рада, так рада, что ты остался! Я думала умру, когда от тебя привезли письмо… А Гвина знает, что ты тут?
– Нет еще.
– Пойду скажу ей, мы принесем тебе поесть – и как можно больше. У тебя такой голодный вид. Как у… – Она вдруг умолкла и вгляделась в его лицо. – Бог мой, ты говорил, что я повзрослела за год, но ты стал взрослым за двенадцать дней.
Она бурно закинула ему руки за шею, прижалась щекой к его щеке и выбежала из комнаты с криком:
– Гвина! Гвина, Аквила тут! Он все таки вернулся, надо его покормить!
Как только сестра исчезла, Аквила подошел к очагу, на британский лад приподнятому над полом, и протянул к огню руку, так как совсем продрог на дожде. Обращаясь к отцу, он полуутвердительно спросил:
– Из Галлии нет ответа?
– Подозреваю, что отвод наших последних войск и есть ответ из Галлии, и другого не будет. – Отец повернулся в кресле на голос Аквилы. – Что до Британии, то Рим вывел ее из игры как невыгодного партнера, и один Бог ведает, что ждет эту провинцию и каждого из нас. Но как бы там ни было, я рад, что ты разделишь нашу судьбу, Аквила.

Через два дня после возвращения Аквилы они опять разожгли вечером огонь в очаге, не столько для того, чтобы погреться, сколько желая разогнать уныние, которое навела на всех летняя буря, бившаяся о стены домов. Обед уже закончился, горели свечи (лампового масла достать было теперь невозможно), атрий приобрел свой зимний вид и, как бывает зимой, создавал ощущение безопасности, надежной защиты от сумасшедшего ветра, беснующегося снаружи. Аквила придвинул скамейку к очагу, Флавия устроилась рядом на шкуре, прислонилась к его коленям и стала расчесывать свои волосы. Шахматную доску в этот вечер решили не приносить, а вместо этого Деметрий расстелил свиток перед собой на столе, куда ярче всего доставал свет свечей, и принялся читать отцу «Одиссею»: «Там провели мы в бездействии скучном два дня и две ночи. В силах своих изнуренные, с тяжкой печалию сердца. Третий нам день привела светлозарнокудрявая Эос; Мачты устроив и снова подняв паруса, на суда мы Сели…
Мы невредимо бы в милую землю отцов возвратились, Если б волнение моря и сила Борея не сбили Нас, обходящих Малею, с пути отдалив от Кифары».10
Слушая знакомые фразы под вой беснующегося ветра, Аквила впервые обратил внимание на то, какой красивый у Деметрия голос. Взгляд его обежал комнату, такую привычную с детства, скользнул по небольшому домашнему алтарю и знаку Рыбы, нарисованному на стене над алтарем, по ложам, крытым оленьими шкурами и яркими местными коврами, по отцовскому мечу, висящему над очагом, и по пестрому вороху женской одежды (Флавия не имела привычки убирать за собой). Затем взгляд его задержался на отцовском лице, освещенном пламенем очага, внимательном, заинтересованном, на руке, украшенной большим перстнем с изображением дельфина, руке, которая поглаживала голову Маргариты, лежавшую у него на колене. Потом Аквила перевел глаза на Деметрия, на его бледное кроткое лицо, склонившееся над свитком. Деметрий был рабом до тех пор, пока отец не дал ему свободу и не сделал наставником своих детей. А когда Аквила с сестрой выросли, он стал управляющим и глазами Флавиана. Деметрий относил себя к стоикам, жизнь для него была сплошной самодисциплиной, которую следовало соблюдать с достоинством, а смерть – мраком, который следовало встретить не дрогнув. Возможно, он приучил себя к этому, когда был рабом, чтобы легче переносить ту жизнь. Аквила вдруг подумал, что быть стоиком ужасно, но все таки ему не верилось, чтобы Деметрий и на самом деле был таким, – слишком уж он любил мудрые мысли и людей. Аквила перевел взгляд вниз, на Флавию, которая сидела и расчесывала волосы, вокруг нее светился ореол огня. Она глядела на брата сквозь черные летучие пряди, то и дело встряхивая головой, перебрасывая волосы то на одну, то на другую сторону, не переставая расчесывать их гребнем. И все время она напевала, но так тихо, что ни отец, ни Деметрий не слышали этого невнятного слабого мелодичного мурлыканья. Даже Аквила едва улавливал его за голосами летней бури.
Он нагнулся к сестре, опершись рукой о колено:
– Что ты там мяучишь?
Она засияла улыбкой.
– Может, это такое колдовство. Что бы ты, интересно, сказал, если б узнал, что в тот вечер, когда отплывали галеры, я вот так же расчесывала волосы и пела заклинание, надеясь вернуть тебя домой?
Взгляд его неожиданно посуровел.
– Не знаю. Наверное, я бы не мог больше относиться к тебе, как раньше.
Флавия задержала руку с гребнем.
– Да, – сказала она, – я так и почувствовала, потому и не стала колдовать, хотя ужасно хотелось. Но я знала: если я попробую и у меня получится, мне придется тебе признаться во всем. Не знаю уж почему, но это так. А я бы не перенесла, если б ты вдруг переменился ко мне.
– Знаешь, – проговорил Аквила, – я и сам не перенес бы.
Еще две три недели назад он и помыслить не мог говорить такие вещи Флавии. Подобные мысли просто не пришли бы ему в голову. Но сейчас все было по другому, потому что важнее всего стало это «сейчас», а «потом»… кто знает, что будет потом, его вообще могло не быть.
Ветер, грохотавший в долине, вдруг стих, наполнив ее тишиной, и в этой тишине раздался далекий, слабый, бесконечно печальный вой волка, вышедшего на охоту. Аквила наклонил голову и прислушался. Не так часто слышишь волчий вой летом, обычно это зимний звук. И, слушая этот заунывный вой, Аквила заново оценил тепло и надежность освещенного атрия.
Деметрий перестал читать и тоже прислушался. Маргарита ощетинилась и глухо зарычала, не поднимая головы с хозяйского колена.
– Лесные волки окликают своих морских братьев, – хмуро заметил Флавиан.
Аквила быстро взглянул на него. Он знал, что за последние дни совершено несколько набегов на фермы близ побережья. Он видел далекое зарево одной такой горящей усадьбы, когда холмами возвращался домой. Именно по этой причине все работники их фермы спали нынче в господском доме.
Опять налетел ветер. Деметрий возобновил чтение с того места, где остановился. Сидящие у огня успокоились. Маргарита, однако, продолжала глухо рычать, уши ее стояли торчком, шерсть слегка вздыбилась. Она даже пробежалась до двери и обратно, трижды покружилась на месте и лишь затем улеглась у ног хозяина, но тут же с рычанием вскочила опять.
– Тихо! Ты что, никогда не слыхала волчьего воя? – прикрикнул хозяин, и она, лизнув ему палец, уселась, продолжая настороженно держать голову кверху. Но спустя несколько мгновений около овчарни залаял пес Бран, и Маргарита опять с лаем вскочила, на миг умолкла, прислушиваясь, и снова залилась лаем.
– Уж не Морские ли это Волки? – Аквила приподнялся, рука его потянулась к мечу.
И почти немедленно сквозь вой ветра прорвался дикий вопль, и тут же послышался гомон множества голосов.
– Во имя света, что там такое?
Аквила не разобрал, кто задал этот вопрос, но ответ пришел сразу на ум каждому. Все повскакивали с мест, Деметрий принялся скатывать драгоценный свиток, дверь вдруг распахнулась. Ворвался сильный порыв ветра, он погнал дым от очага и заколебал пламя свечей, и следом в дверях появился пастух Финн – задыхающийся, с безумными глазами.
– Саксы! Кругом саксы! Я наткнулся на них, когда пошел проверить овец.
За его спиной толпились остальные: старый Куно и работники фермы, каждый держал какое нибудь оружие, последнее время мужчины никогда не расставались с ним. Храбрая Гвина, маленькая, сморщенная, сжимала длинный кухонный нож, остальные женщины тоже явились кто с чем. Хорошо хоть нет детей, подумал Аквила. У одной Реган – младенец, но он еще так мал, что ничего не поймет…
Флавиан уверенным тоном отдавал быстрые команды. Должно быть, он давно подготовился к этому дню и точно знал, как все произойдет. Собаки перестали лаять и с рычанием припали к полу, прижав уши назад. Аквила в два прыжка очутился у раскрытой двери. Незачем было и закрывать ее – лучше умереть сражаясь, чем сгореть в ловушке. Красные языки пламени взметнулись во дворе, Аквила разглядел рогатые шлемы на фоне огненного всплеска и крикнул через плечо:
– Они шарят по надворным постройкам, поджигают все! Скот угоняют! Господи Боже! Да их не меньше трех дюжин!
– Хорошо. По крайней мере, у нас есть время, пока они возятся с коровниками, – отозвался отец.
Несмотря на ветер, на людские крики и мычание коров, несмотря на красное зарево, вспыхнувшее над террасой, в длинном атрии царило спокойствие, все работники стояли на отведенных им местах, сжимая в руках наспех схваченное оружие. Аквила приписал это спокойствие сознанию неизбежности смерти, а кроме того, влиянию отца, стоявшего здесь, рядом с ними, – от него исходила какая то сила, вселявшая уверенность. Деметрий аккуратно положил свиток в ящик, закрыл крышку и снял со стены, где висело много красивого оружия, длинный узкий кинжал. Лицо его в неровном прыгающем свете было таким же бледным и кротким, как всегда.
– В свое время я, кажется, выразил тебе мою благодарность за свободу, – сказал он Флавиану, пробуя лезвие. – Больше я никогда об этом не говорил. Но сейчас мне хотелось бы поблагодарить тебя за все те годы, что я был свободным и, как я пришел к выводу, бесконечно счастливым человеком.
– Не надо благодарить, долг свой ты давно уплатил с лихвой. Сейчас не время благодарить друг друга. Эй! Подаст мне кто нибудь меч?
Аквила бросился к висевшему мечу, вытащил его из потертых ножен, отбросил их в сторону и вложил обнаженный клинок в вытянутую руку отца:
– Держи, отец.
Сильные пальцы отца сомкнулись на рукояти. На губах его показалась слабая улыбка.
– Так… давно я не держал его в руках. Однако ощущение не забыл… Они не поймут, что я слеп. Это ведь не очень заметно, Аквила?
– Незаметно, отец. – Аквила в последний раз – он это знал твердо – глядел на худое, в шрамах лицо.
Крики приближались, они были слышны уже со всех сторон. Флавиан уверенными шагами пересек зал, подошел к алтарю и на мгновение положил меч перед мягко светящейся алтарной лампой в форме цветка.
– Господи, прими нас в Царствие Твое, – произнес он и, снова взяв меч в руку, повернулся лицом к открытой двери.
Аквила тоже стоял с обнаженным мечом, свободной рукой обнимая Флавию и ощущая, какая она хрупкая, какая напряженная и собранная.
– Постарайся не бояться, – шепнул он.
– По моему, я не боюсь, – ответила она. – Не очень боюсь. Все как будто ненастоящее, правда?
Да, все и вправду казалось ненастоящим. Даже тогда, когда крики и сумятица вплотную подступили к террасе и приобрели какой то уже совсем невообразимый характер, даже тогда, когда первый сакс взбежал по ступеням и столкнулся в дверях с суровым хозяином дома, встретившим его с мечом в руках.
После чего для Аквилы все слилось в сплошной хаос: людские вопли, рычание собак, стук и звон клинков… Флавия с пронзительным яростным криком выхватила у него из за пояса кинжал, а сам он кинулся к дверям, где стоял отец. Глаза слепил ярчайший свет факелов, сверкание огня на мечущихся клинках. Казалось, со всех сторон наступает пламя, рваное, колеблемое ветром, а из клубов дыма выскакивали все новые и новые варвары в шлемах с рогами и кабаньими головами. Балки уже пылали, ветер гнал по ним волны пламени, атрий наполнился едким дымом, раздирающим легкие, выедающим глаза. Число осажденных уменьшилось, уже их не девять, а семь, нет, уже только шесть – пал старый Куно и с ним Финн и Деметрий. Неожиданно разлетелся горящий ставень, и в проем окна с воем впрыгнул варвар. Теперь защитников осаждали и спереди, и сзади. Рослый сакс в большом рогатом шлеме, в золотом крученом ожерелье вождя замахнулся на Флавиана боевым топором. От этого удара не увернулся бы никто, даже зрячий. Аквила увидел, как отец упал, и он вместе с Флавией, дравшейся с ним бок о бок точно разъяренная фурия, бросился навстречу вражеским клинкам в последней попытке сплотить вокруг себя маленький отряд.
– Ко мне! Ко мне! Сюда!
Сквозь красный туман, застилавший глаза, он увидел оскаленное лицо, горящие голубые глаза, желтые космы, развевающиеся из под большого рогатого шлема, и вогнал меч прямо над золотым ожерельем. Сакс уронил занесенный топор и отшатнулся, хватаясь за горло рукой. Между пальцев у него брызнула кровь.
Аквила захохотал – по крайней мере отец его отомщен!
Он не почувствовал удара, который скользнул по его виску и свалил, словно быка на бойне. Он знал одно: он успел прыгнуть вовремя и убил врага, а теперь вот все кончено… Странно только, что он жив, – одно не вязалось с другим. Его рывком поставили на ноги, и это тоже было странно – он не помнил, как очутился на земле. Он был ошеломлен, стекавшая по лицу кровь заливала ему глаза. И вдруг он услышал крик Флавии: «Аквила! Аквии ила!» Он повернулся в крепко державших его руках и увидел, как Флавию со смехом тащит, перекинув через плечо, светловолосый гигант, а она сопротивляется, как дикая кошка. Аквила рванулся было к ней, волоча за собой тех, кто держал его, но ему скрутили за спиной руки и повалили на колени, он продолжал бороться и боролся изо всех сил, сердце у него чуть не лопалось и кровь молотом стучала в висках. Наконец в глазах у него потемнело, все вокруг подернулось красной дымкой. Крики Флавии внезапно прекратились, наверное, ей зажали рот рукой.
Аквилу толкнули вперед, вновь заломили назад руки, так как он все еще сопротивлялся, и поставили перед рослым саксом, стоявшим на верхней ступени террасы под обгорелым искривленным скелетом тернослива. Отсветы пламени, метавшиеся из стороны в сторону, играли на его шлеме, на желтых волосах и бороде, на казавшихся живыми чешуйках света его кольчуги. Аквила вдруг увидел перед собой лицо убийцы его отца, врага, которого он собственноручно заколол. Только на шее почему то нет золотого крученого ожерелья, а на горле не зияет рана, значит, это не он, а кто то другой.
Он стоял, сложив на груди руки, и смотрел на Аквилу из под насупленных золотистых бровей. На одном из пальцев крупных рук вдруг сверкнул зеленый огонек, и Аквила, обессилевший, задыхающийся, переставший сопротивляться, догадался, что это отцовский перстень.
– Так, так, – после долгого молчания произнес рослый сакс, – стало быть, ты убил моего брата.
Несмотря на молот, стучавший в голове, Аквила понял смысл гортанных звуков, недаром он отслужил год в нижнерейнских войсках, где немного научился языку саксов. Он с трудом поднял голову, пытаясь стряхнуть кровь с глаз.
– Твой брат убил моего отца на пороге его дома.
– Смотрите ка, он говорит по нашему! – Рослый сакс по волчьи оскалился. – Что ж, месть за сородича сладка. Я, Вирмунд Белая Лошадь, тоже нахожу ее сладкой. – Он с нарочитой медлительностью вытащил из за пояса окровавленный меч и стал его покачивать и поглаживать своими ручищами.
Аквила ждал, не спуская глаз с его лица. Он слышал рев пламени, мычание скота, сгоняемого в кучу, а за этим – тишину, мертвую тишину, наполненную одним лишь ветром. Но даже и ветер начал уже стихать. Аквила разглядел в красном свете пожара тела, валяющиеся как попало в причудливых позах, – тела своих и тела Морских Волков. Отец и вождь саксов лежали рядом на пороге, и Маргарита лежала мертвая в ногах своего хозяина, видно, успела подползти в последний момент. Аквила почти не испытывал боли при виде мертвых, он знал: через несколько мгновений присоединится к ним. Флавия – вот что причиняло ему боль, одна Флавия.
Вирмунд занес уже меч для смертельного удара, как вдруг вдали, за хриплыми стонами истрепанного ураганом леса, раздался вой, который Аквила уже слышал этой ночью, – вой выходящего на охоту волка. Ему ответил еще один, далеко, с дальнего края гряды холмов.
Вирмунд остановился и прислушался. Затем опустил руку с мечом, и на губах его появилась насмешливая улыбка; губы его растягивались все шире, пока улыбка не превратилась в волчий оскал.
– Ага, волки почуяли кровь, – проговорил он. – Скоро они придут сюда на ее запах. – Казалось, он что то обдумывает, проводя пальцем по лезвию. Неожиданно он загнал меч обратно в ножны и приказал: – Отведите его на опушку леса и привяжите к дереву.
Воины быстро переглянулись между собой, потом с сомнением уставились на своего вожака.
– Живого? – переспросил кто то.
– А волки на что? – коротко ответил брат убитого вождя, и по разбойничьей дружине прокатились одобрительное рычание и мрачные смешки.
– Ага, верно, бросить его волкам! Он убил Виргульса, нашего вождя! Волков они называют нашими братьями, пусть волки отомстят за своих братьев!
Подталкивая сзади, они поволокли его вниз по ступеням террасы и мимо пылающего скотного двора потащили к лесному мысу, нависающему над бывшими виноградниками, где так недавно они с Флавией стояли и глядели на долину, на свой дом. Под конец Аквила начал опять бешено, исступленно сопротивляться. Все таки одно дело собраться с духом для быстрой смерти от острого клинка, и совсем другое – быть привязанным к дереву, оказаться живой приманкой для голодных волков. Тело его противилось такой участи и, помимо его воли, продолжало бунтовать. Но сил уже не осталось. С него, беспомощного, как захлебнувшийся щенок, содрали одежду, кто то принес полуобгоревшую толстую веревку из горящего сарая, уцелевшей частью ему связали руки за спиной и примотали его к стволу молодого бука. Покончив с этим, саксы отошли подальше и принялись весело над ним потешаться.
С огромным трудом Аквила заставил себя поднять голову, которую словно пригибал книзу невыносимый гнет, и увидел их темные фигуры на фоне пылающей усадьбы.
– Жди теперь гостей, а пока грейся – вон как пожар бушует, – прорычал брат вождя и окриком отозвал воинов, как охотник отзывает собак. Аквила не видел, когда они ушли, он только вдруг почувствовал (хотя все мешалось в его гудящей голове), что он один.
По долине гулял ветер, но за ветром он слышал тишину. Пламя пожара опадало, и скоро в долине, где столько поколений горел огонь домашнего очага, всякий огонь погаснет навсегда. И эта тишина, это безлюдье нахлынули на Аквилу, будто волны темного моря, и поглотили его. В крутящейся тьме вставали и исчезали кошмарные картины: снова и снова он видел последний бой в дверях атрия, гибель отца и, главное, Флавию, корчащуюся в руках варвара, и он сам, как безумный, начал извиваться, пытаясь разорвать путы, но веревки только крепче впились ему в тело и брызнула кровь.
В конце концов он, видимо, потерял сознание. Очнулся он, когда вокруг стоял серый рассвет и буря совсем утихла. Волки не пришли. Очевидно, слишком много их человеческих собратьев охотилось поблизости. Как бы там ни было, но, очнувшись, Аквила услышал невнятный говор и первое, что он увидел, когда разлепил веки и все поплыло перед его глазами, это ноги в неуклюжих башмаках из недубленой кожи и край круглого сакского щита. На поляне опять были варвары, но Аквила почему то понял, что это не вчерашняя банда, а уже какая то другая, которая рыскала в здешних местах и, выйдя из лесу, увидела, что ее опередили.
– Ну скажи, зачем тебе нужна чужая брошенная добыча? – с досадой произнес густой голос.
И кто то другой, перерубая стягивающие Аквилу путы, огрызнулся:
– Значит, нужна.
Последние веревки были перерезаны, и Аквила качнулся вперед. Изо всех сил он попытался держаться прямо перед этими новыми мучителями, но онемевшие ноги подкосились, и он рухнул на землю. Руки по прежнему были связаны у него за спиной. Тот, который освободил его, встал над ним, расставив ноги, и резанул последние веревки. И как только они спали, Аквила перекатился на спину и, сощурив глаза, преодолевая стучащую в голове боль, посмотрел вверх. Он увидел юношу, моложе его самого, совсем мальчишку, в чешуйчатой кольчуге. Все его лицо, кроме подбородка, покрытого золотистым пушком, было бело розовым, как у девушки.
– Принесите воды из ручья – эй, кто нибудь, – бросил юнец в пространство, и кто то, видимо, принес воды в шлеме, так как о стиснутые зубы Аквилы стукнулся железный край. Ему плеснули воду в лицо, он открыл рот, вода потекла прямо в горло, он захлебнулся, закашлялся, но зато это вернуло его к жизни, хотел Аквила того или не хотел. В голове у него немного прояснилось, и он насчитал десятка два человек, стоящих вокруг него с нагруженными лошадками. Набег где то в другом месте удался им явно больше, чем здесь.
– Зачем нужны Тормоду, сыну Трана, чужие объедки, ума не приложу, – продолжал прежний густой голос. И Аквила увидел, что он принадлежит саксу с бычьей шеей и рыжими волосами, торчавшими у него даже из носа и ушей. – Коли уж хочешь привести раба домой в конце лета, то сам себе его и добудь.
Мальчик, которого он назвал Тормод, все еще стоял над Аквилой. Лицо его от золотого ожерелья на шее до корней желтых волос залила краска, но ответил он со смехом:
– Чтоб тебя унесла Ран, мать бурь! До каких пор ты меня будешь учить, Кюнегильс, – делай то, не делай того? Видишь, у него на плече дельфин, а Бруни, мой почтенный дед, много раз рассказывал, что, когда в дни плавания по морям ему случалось увидеть дельфина, он знал – удача близко. Поэтому он стал считать дельфина своим счастливым знаком. Вот я и хочу отвезти эту чужую добычу деду в подарок. Уверен, он придется ему по вкусу больше, чем еще одна чаша, украшенная драгоценностями, или серебряная фигурка какого нибудь божка.
– Подумаешь, дельфин нарисован, его легко смыть. – Говорящий наклонился, чтобы разглядеть плечо Аквилы, лежавшего в центре круга.
– Ничего подобного, он выколот точно так, как рисунки на раскрашенном народе. Я видел их посланцев. – Тормод плюнул себе на ладонь и потер плечо Аквилы, пытаясь стереть татуировку. Потом торжествующе поднял ладонь. – Видите, дельфин не смывается.
Кто то засмеялся.
– Пускай мальчишка забирает свою находку, он первый раз участвует в набеге.
– Да, и я сын сестры вождя Хунфирса, – добавил Тормод.
Высокий человек с очень голубыми глазами на смуглом квадратном лице вытянул руку, унизанную браслетами из медной проволоки и ярко синего стекла, и дал мальчишке не очень сильную затрещину.
– Потише, потише, петушок! На моем судне только мое слово имеет вес. Ладно, у нас как раз не хватает одного гребца, Ульфа то убили. Так что забирай его, раз уж тебе втемяшилось, только сам будешь за него отвечать.
И вот не совсем еще пришедшего в себя Аквилу опять рывком поставили на ноги, опять заломили руки за спину и связали их. И когда небольшой отряд участников набега двинулся обратно, взбираясь на пологий склон гряды, они тащили, зажав между собой, Аквилу, спотыкающегося на каждом шагу.
А за спиной у него осталась лежать долина, и в ней теперь царила ничем не нарушаемая тишина, и ничто не шевелилось там – лишь последний слабый дымок вился над почерневшими руинами его родного дома.
4 5 6 7 8 9 ... 17
Карта сайта

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;



2010-05-02 19:40
referat 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная