11. ПЕРСПЕКТИВЫ ОТКРЫТОГО ОБЩЕСТВА - Перевод с английского — С. К. Умрихиной, М. 3. Штернгарца. С 65 Сорос Дж. ^ Европейский союз США ООН
Учебные материалы


11. ПЕРСПЕКТИВЫ ОТКРЫТОГО ОБЩЕСТВА - Перевод с английского — С. К. Умрихиной, М. 3. Штернгарца. С 65 Сорос Дж.



^ 11. ПЕРСПЕКТИВЫ ОТКРЫТОГО ОБЩЕСТВА



Куда же мы идем теперь? Набросать эскиз глобального управления — значило бы вступить в противоречие с принципами открытого общества; это было бы также напрасное занятие. Следует начать с того, что уже есть, и ре­шить, что надо изменить. Необходимо также добиться нуж­ной поддержки. Карл Поппер назвал это постепенной соци­альной инженерией. Мне не очень нравится этот термин, так как существуют моменты, когда постепенных изменений ока­зывается недостаточно. Таким моментом стал крах советской системы. Предложения постепенной реформы не годились. Это было время «крупных скачков», подобно валютной ре­форме в Польше или массовой приватизации в Чехословакии и России. Тот факт, что радикальные формы часто также ра­дикально искажаются, не отменяет необходимость в них.
Мы переживаем сейчас такой же исторический момент. Ми­ровую капиталистическую систему потряс ряд финансовых кризисов, и она буквально распадается. Когда я приступил к написанию книги, я не думал, что это произойдет так быстро. Хотя я, возможно, нахожусь в меньшинстве, я полагаю, что требуются существенные перемены. Но даже при этом я про­тив революционных изменений из-за связанных с ними не­предвиденных последствий. Надо начать с того, что мы име­ем, и попытаться улучшить это. Проблемы международной финансовой системы я рассмотрел в главе 8; здесь же я наме­рен обратиться к международной политической системе или, точнее — к ее отсутствию.

^ Европейский союз



Мы являемся свидетелями гигантского эксперимента в со­циальной инженерии: создание Европейского союза. Он за­служивает более пристального внимания. Этот процесс имеет непосредственное отношение к вопросу, который мы опреде­лили в качестве важнейшей проблемы нашего времени: как преодолеть препятствия, которые национальный суверенитет ставит на пути решения общей задачи. Эта задача не решает­ся непосредственно; но если бы дело обстояло именно так, то процесс в Европе не зашел бы так далеко, как сейчас. Скорее, задача решается косвенным путем: формулируется конкрет­ная цель и обеспечивается необходимая поддержка. Все нача­лось с Объединения угля и стали и дошло до введения единой валюты. Каждый шаг был сопряжен с определенным недо­статком, который можно было исправить, только сделав сле­дующий шаг вперед. Процессу присуща неопределенность, и невозможно сказать, как далеко он зайдет. Каждый шаг на­талкивается на сопротивление, а оно во многом определяется ожиданием, что за ним последуют другие шаги в том же на­правлении. Такие ожидания имеют под собой основание. Вве­дение единой валюты, например, не вполне достигнет своей цели без единой фискальной политики. Получит ли введение единой фискальной политики достаточную политическую под­держку, — покажет только будущее.
Процесс интеграции сталкивается с трудностями. Его ини­циирует политическая элита, но он лишается поддержки со стороны масс. Идея единой Европы была в высшей степени заманчивой, особенно когда память о последней войне была еще свежа в умах людей, а Европа испытывала угрозу со сто­роны Советского Союза. Реалии Европейского союза в том виде, в каком он функционирует сейчас, куда менее привлекательны. В политическом отношении это — по-прежнему со­юз государств, которые делегировали Европейскому союзу часть своего суверенитета. В экономической области, где та­кое делегирование произошло относительно давно, Союз фун­кционирует довольно успешно, но в политической сфере де­легирование полномочий практически отсутствует. Европей­ская комиссия действует по указаниям Совета министров, од­нако оба органа руководствуются скорее национальными ин­тересами, чем общей задачей. Решения принимают форму международного договора: его трудно заключить и еще труд­нее изменить. Членов Комиссии назначают в соответствии с национальными квотами, а ее работа подвержена всем недо­статкам бюрократического аппарата, вынужденного служить не одному господину, а пятнадцати господам. Перед нами предстает тяжеловесная бюрократическая организация, рабо­тающая непонятным образом, окутанная секретностью и не подотчетная общественности. Чтобы изменить такое представ­ление, работа Комиссии должна быть подотчетна гражданам этих стран, либо через их национальные парламенты, либо через Европейский парламент, но граждане не требуют этого, так как утратили ко всему интерес. Национальные правитель­ства усвоили дурную привычку винить Брюссель во всем, что не нравится их гражданам, а Европейский парламент в целом не пользуется должным уважением.
Разочарование проявляется у растущего числа граждан, ко­торые отвергают идею Европы и придерживаются национа­листических и ксенофобских взглядов. Хочется надеяться, что политической элите снова удастся мобилизовать обществен­ное мнение, но на этот раз оно должно быть направлено про­тив самой политической элиты. Граждане этих стран должны осуществлять прямой политический контроль над правитель­ством Европейского союза. При этом проблему националь­ного суверенитета придется решать более основательно, чем когда-либо раньше, а успех такого шага далеко не гарантиро­ван. Неудача способна привести к дезинтеграции Европей­ского союза, поскольку интеграция — это динамический про­цесс, и если он не продвигается вперед, то откат назад практически неизбежен. Когда я говорю, что процессу присуща неопределенность, я имею в виду именно это.
(Если уж на то пошло, я считаю, что самым правильным шагом вперед было бы сделать правительство Союза, т.е. Ев­ропейскую комиссию, подотчетным не Европейскому парла­менту, а органу, образованному из представителей националь­ных парламентов. Такой орган позволил бы гражданам этих стран более непосредственно участвовать в делах Союза и означал бы менее явное покушение на национальный сувере­нитет. Он также пользовался бы поддержкой национальных парламентов, которым угрожает растущая роль Европейского парламента. В целом такая схема имеет больше шансов на успех, чем попытка изменить полномочия и имидж Европей­ского парламента.)
В сфере внешней политики Европейский союз не добился каких-либо значительных успехов. В качестве второго стерж­ня Союза в Маастрихтском договоре фигурирует единая внеш­няя политика, однако он не посягнул на суверенитет госу­дарств-членов. Результаты можно было предвидеть: общая по­литика не сложилась. Внешняя политика по-прежнему под­чиняется интересам отдельных стран. Единая политика была дискредитирована самим процессом переговоров о заключе­нии Маастрихтского договора. В ходе упорного торга, при­ведшего к договору, бывший министр иностранных дел Гер­мании Ганс-Дитрих Геншер добился европейского согласия на независимость Хорватии и Словении, тем самым ускорив на­чало войны в Боснии.
Нынешняя ситуация остается крайне неудовлетворительной, но было бы нереалистично ожидать изменений в положениях Маастрихтского договора. Более того, было бы трудно оправдать делегирование Европейскому союзу полномочий в области внешней политики, так как государства-члены имеют собствен­ные национальные интересы, особенно в сфере торговли и инве­стиций. Имеется много вопросов, представляющих общий инте­рес, но они обычно находятся за рамками государств - членов Европейского союза. Балканы, Ближний Восток, Северная Аф­рика и бывший Советский Союз - это сферы интересов не только для Европы, но для США и остального мира. Я полагаю, что необходим более широкий подход, и он должен опираться на бо­лее широкий альянс с центром в США.

США



США — единственная оставшаяся сверхдержава — должны снова взять на себя роль лидера свободного мира. Они не мо­гут действовать в одиночку. Хотя они обладают более значи­тельным технологическим превосходством, чем когда-либо раньше в истории, они не склонны платить цену в виде чело­веческих жизней, с которой была бы сопряжена роль всемир­ного полицейского. Да, мир не нуждается в полицейском. Об­щеизвестное нежелание общественности США получать тру­пы своих граждан значительно уменьшило страх перед США со стороны преступных режимов. Нельзя быть полицейским, не подвергаясь риску.
США вполне обоснованно отказываются быть единствен­ным полицейским: они не имеют таких преимуществ от своего положения в центре капиталистической системы, чтобы стре­миться в одиночку сохранять мир во всем мире. Мир выгоден и другим странам — как в центре, так и на периферии, — и им сле­довало бы объединить свои усилия. Это предполагает сотрудни­чество, — но именно в этом вопросе позиция США вызывает разочарование. Как это ни удивительно, но США превратились в наиболее отсталую страну в мире в смысле сохранения всех атрибутов своего суверенитета.
В мире существуют репрессивные режимы, которые обла­дают железной хваткой в отношении собственных подданных, но, когда они рассчитывают свои действия за рубежом, они хорошо сознают, что могут задеть дремлющего гиганта. США не проводят репрессий у себя дома, но они не стесняются бравировать силой в международном масштабе. Когда это не грозит трупами собственных граждан, они могут иногда дей­ствовать как агрессор — в качестве примера можно назвать бомбардировку фармацевтического завода в Судане. Харак­терно, что они агрессивно отказываются сотрудничать. Они отказываются платить причитающиеся с них взносы в ООН; они не склонны пополнять ресурсы МВФ; и они налагают санкции в одностороннем порядке и по малейшему поводу или, точнее, по требованию отдельных групп избирателей. США были в числе семи стран, которые проголосовали про­тив Международного суда справедливости, так как американ­ские военные возражали против того, чтобы их персонал под­падал под международную юрисдикцию. Другими странами были Китай, Ирак, Израиль, Ливия, Катар и Йемен. Не очень-то почетная компания! Пентагон зашел настолько далеко, что дал инструкции военным атташе при посольствах США во всем мире добиваться от военных лидеров правительств при­нимающих стран лоббирования против Международного уго­ловного суда. Эта тактика представляется особенно сомни­тельной в тех странах, где гражданские власти не достаточно надежно контролируют свои вооруженные силы.
США усвоили также привычку позволять соображениям внутреннего порядка диктовать внешнюю политику — вспом­ним торговое эмбарго в отношении Кубы, рассчитанное на то, чтобы угодить влиятельным избирателям — кубинцам во Флориде, или расширение НАТО, призванное понравиться из­бирателям — полякам в Чикаго во время выборов 1996 г. Дав­но в прошлое ушла двухпартийная внешняя политика, преоб­ладавшая на протяжении большей части холодной войны. Что­бы вновь стать лидером свободного мира, США придется ко­ренным образом изменить свою позицию.
Тем не менее я считаю, что у нас есть благоприятные усло­вия для изменения позиции. США исторически привержены идеалам открытого общества, начиная с Декларации незави­симости. Согласно опросам общественного мнения, ООН, не­смотря на нынешний паралич, все еще пользуется у общест­венности большей популярностью, чем Конгресс или Прези­дент. Необходимо лишь воспользоваться скрытой поддерж­кой открытому обществу.
В настоящее время между рыночными фундаменталистами и религиозными фундаменталистами в политике преобладает неловкий альянс. Их позиции едины по отношению к актив­ной роли государства, но при этом они руководствуются со­вершенно различными соображениями. Рыночные фундаменталисты возражают против вмешательства государства в эко­номику; религиозные фундаменталисты выступают против ли­беральных взглядов, пропагандируемых государством. Рыноч­ные фундаменталисты выступают против международного со­трудничества по той же причине, почему им не нравится ак­тивное государство: они хотят полной свободы для бизнеса. Религиозные фундаменталисты исходят из совершенно иных соображений: они опасаются угрозы в отношении религиоз­ных ценностей со стороны мировых рынков. Поразительно, как столь разным группам удалось сгладить свои расхожде­ния. Я считаю, что по мере того как они достигают своих це­лей, делать это будет все труднее и труднее. Я могу себе пред­ставить перестановки на политической сцене США на основе двухпартийной поддержки мирового открытого общества, но это потребует от рыночных фундаменталистов признания оши­бочности своих взглядов.

ООН



Программу более скоординированной внешней политики необходимо обосновать также более подробно. Необходим все­мирный альянс демократических стран, сотрудничающих в со­действии принципам открытого общества. Они могли бы уста­новить нормы взаимоотношений между государством и об­ществом, которые охватывали бы такие области, как свобода информации, свобода объединения, надлежащие правовые процедуры, прозрачность государственных закупок и т.п. Чле­ны альянса обязались бы придерживаться этих норм. Альянс мог бы включать кандидатов в члены, которые пока еще не соответствуют этим требованиям в полной мере, но поддер­живают их в качестве желательной цели. Можно надеяться, что члены и кандидаты в члены коалиции открытого общест­ва составят в ООН большинство. А если так, то ООН можно было бы реформировать, так как именно в ней могло бы гос­подствовать право большинства. ООН могла бы функциони­ровать скорее как парламент и стать значительно более эф­фективной, чем в настоящее время41.
Важно понять, что ООН может и чего она не может сде­лать. Ей присущи принципиальные изъяны, как и любой че­ловеческой конструкции, но, поскольку речь идет о междуна­родных институтах, она фактически обладает значительным потенциалом. Она располагает четырьмя основными элемен­тами: Советом Безопасности, Генеральной Ассамблеей, Сек­ретариатом и рядом специализированных учреждений — Про­граммой развития ООН, Организацией промышленного раз­вития ООН, Организацией Объединенных Наций по вопро­сам образования, науки и культуры и т.д. - но лишь немногие из них функционируют достаточно эффективно. Назначения производятся по настоянию государств, а не по заслугам пред­ставителей. Уволить должностное лицо трудно, но еще труд­нее закрыть организацию, когда ее миссия исчерпана. Эти особенности и принесли ООН дурную славу
Бюрократические структуры неизменно в большей степе­ни заинтересованы в самосохранении, чем в выполнении своей задачи. Когда же бюрократический аппарата подотче­тен не одному хозяину, а всем членам ООН, он не поддается контролю в принципе. Следует признать, что ассоциация го­сударств, каждое из которых руководствуется собственными интересами, плохо подходит для осуществления исполнитель­ных функций, связанных с достижением всеобщего блага. В той мере, в какой существуют подлежащие отправлению исполнительные функции, их необходимо поручать назначен­ным должностным лицам, отвечающим за свои действия. Они могут быть подотчетны, в зависимости от функции, перед Ге­неральным секретарем или Советом директоров, назначаемым Генеральной Ассамблеей, или, как это было в Бреттон-Вудсских институтах, — перед теми, кто предоставляет средства.
Совет Безопасности — это удачно задуманный орган, и он мог бы быть эффективным в деле сохранения мира, если бы между его постоянными членами существовало согласие. Окончание холодной войны давало Совету Безопасности воз­можность функционировать так, как это было первоначально задумано, но в ситуации с Боснией, как мы видели, не могли договориться между собой три западных постоянных члена — США, Великобритания и Франция. Образование коалиции стран открытого общества призвано предупредить повторе­ние такой прискорбной ситуации. Непостоянные члены так­же могли бы проявить больше сплоченности, если бы отбор ограничился приверженцами коалиции открытого общества.
Сегодня Генеральная Ассамблея представляет собой гово­рильню. Она могла бы превратиться в законодательный орган, разрабатывающий законы для нашего мирового сообщества. Ассамблея суверенных государств, возможно, плохо подходит для осуществления исполнительных функций, но она превос­ходно удовлетворяет требованиям, предъявляемым к междуна­родному законодательному органу. Законы будут действитель­ны лишь в тех странах, которые их ратифицировали, но члены коалиции открытого общества обязались бы автоматически ра­тифицировать законы в случае, если бы их добровольно рати­фицировало квалифицированное большинство. Потребуется четко определить, что считать квалифицированным большин­ством. Возможен тройной критерий, а именно — две трети стран, две трети населения и две трети бюджета ООН42. Страны, которые не придерживаются обязательства соглашаться с ре­шением квалифицированного большинства, подлежали бы ис­ключению из коалиции открытого общества. Таким путем мож­но было бы создать совокупность международных правовых норм без того, чтобы был нарушен принцип национального су­веренитета. Генеральная Ассамблея могла бы решать, какие законы необходимы и как их проводить в жизнь. Международ­ный уголовный суд — это шаг в нужном направлении. Тот факт, что США — главный противник суда, показывает, насколько радикально должна измениться позиция США, чтобы можно было обеспечить верховенство закона на международной арене.
Генерального секретаря могла бы назначать коалиция от­крытого общества. Он ведал бы Секретариатом, который на­правлял бы законотворческую деятельность Генеральной Ас­самблеи. Его положение примерно соответствовало бы вы­борному лидеру демократической партии. Учитывая резко воз­росшие полномочия, было бы желательно, чтобы его можно было сместить в любое время, когда он лишается доверия ко­алиции открытого общества.
Имеется много исследований и предложений по реформи­рованию ООН, но ни одно из них пока не принято. Един­ственный путь осуществить перемены заключается в созда­нии давления со стороны общественного мнения, особенно в США. Идея открытого общества представляется реалисти­ческой именно потому, что демократические правительства ре­агируют на требования своих граждан. Но сначала люди дол­жны проникнуться идеей открытого общества. Надеюсь, что моя книга будет способствовать достижению этой цели.

^ Программы для США



Я завершаю свою книгу кратким обзором задач своего Фон­да в США. При этом я намерен показать, что абстрактную концепцию открытого общества можно трансформировать в конкретные действия.
Четыре года назад я понял, что революционный момент, воз­никший в результате краха советской империи, закончился, и больше нет смысла концентрировать свою филантропическую деятельность в ранее или по-прежнему закрытых обществах. Задача моего Фонда, как я ее сформулировал в 1979 г., состояла в том, чтобы помочь открыть закрытые общества, сделать от­крытые общества более жизнеспособными и способствовать распространению критического образа мышления. Пришло время переходить к другому — третьему пункту повестки дня. В качестве парадигмы открытого общества США присущи свои недостатки. Что мог бы сделать мой Фонд в этой связи? В тече­ние нескольких лет сформировалась стройная политика.
Программы моего Фонда применительно к США можно в основном свести к трем группам вопросов, относящихся к концепции открытого общества: противодействие проникно­вению рыночных ценностей в неподходящие сферы; преду­преждение нежелательных и непредвиденных последствий в общем-то удачно задуманной политики; преодоление неспра­ведливости в распределении богатства и социальных благ, воз­никшей в результате рыночного фундаментализма.
Первая группа вопросов связана с тем, что мотив прибыли проник в сферы, где ему нет и не должно быть места. В част­ности, меня беспокоит, что рыночные ценности подрывают ценности профессиональные. Оказалось, что этические нор­мы, которые некогда считались незыблемыми, неспособны устоять под напором рыночных сил. Я предусмотрел такие программы для права и медицины, которые в последние годы все больше напоминают бизнес, а не исследования специали­стов. Мне было приятно и доставляло удовлетворение под­держивать — во имя интересов общества — наилучшие тради­ции и нормы в области права и медицины. Для фонда, кото­рый находится вне этих профессий (хотя он и пользуется со­ветами многих его представителей), оказалось труднее повли­ять на основные силы в этих профессиях. В этом смысле Фонд все еще пытается найти подходящие способы повлиять на ход событий, и мы начинаем добиваться некоторых успехов. Дав­ление рынка испытывают журналистика, издательское дело, а также профессиональная этика в финансовом деле, но мы пока еще не нашли нужных подходов к этим сферам.
Второй круг вопросов я именую «непредвиденными отри­цательными последствиями». Существует ряд неразрешимых проблем, когда отказ признать факт их неразрешимости еще больше усложняет проблему. Наиболее очевидная и зловещая из этих проблем — смерть. Американская культура характеризуется отрицанием смерти. Врачи, семьи и пациенты испыты­вают большие трудности, столкнувшись с этой проблемой, а избегая ее, они увеличивают связанные с ней боль, страда­ние и одиночество.
Меня проблема смерти занимала уже тогда, когда я был юношей. В молодости я нашел такой способ относиться к смерти, который меня тогда вполне удовлетворял, хотя, воз­можно, он не удовлетворит других людей. Я провожу разли­чие между идеей смерти и смертью как реальным событием. Смерть сама по себе это жизненный факт, но идея смерти глубоко противна моему сознанию. Я никогда не смогу сми­риться с перспективой смерти, но я, возможно, смирюсь с фактом умирания, особенно если он наступит в позднем воз­расте. Существует расхождение между мыслью и реальностью, поэтому идея смерти это совсем не то, что в действительно­сти должно неизбежно произойти. Я нахожу утешение в от­крытии, что мысль намного страшнее реальности.
Любовь — в связи с перспективой смерти — также может служить утешением, в чем я убедился, когда умирала моя мать. Ей почудилось, — а такое, очевидно, случается с людьми не­редко, — что она находится у ворот рая, а я сопровождаю ее, держа за руку и слушая ее рассказ. Она сказала мне, что обес­покоена, так как вполне реально может забрать меня с собой. Я успокоил ее, сказав, что твердо стою на этой земле и ей не­зачем беспокоиться. Ее смерть была для всех нас поистине воз­вышающим дух событием, учитывая, как вела себя она сама и как вела себя семья — не только я, но особенно мои дети — могли приобщиться к нему. Это событие послужило для меня дополнительным импульсом к осуществлению проекта «Смерть в Америке», в рамках которого оказывают паллиативную по­мощь и добиваются понимания проблемы смерти. Проект по­зволил существенно уменьшить как физические, так и психо­логические страдания, связанные со смертью.
Еще один пример, когда лекарство — хуже болезни, это война против наркотиков. Наркомания — серьезная социаль­ная проблема, которую можно облегчить, но не искоренить, если подходить к ней как к проблеме общественного здоровья.
Мы же воспринимаем наркоманию как преступление. В ре­зультате — на 30 июня 1995 г. за нарушение законодательства о наркотиках за тюремной решеткой находились 338 тыс. взрослых, по сравнению с 51 950 в конце 1980 г. Их содержа­ние там обходится ежегодно в 9 млрд. дол. США. Кроме того, миллиарды долларов расходуются на попытки, не очень-то успешные, помешать торговле наркотиков.
Война против наркотиков — это наихудшее проявление фундаменталистского мышления в США. Тех, кто возражает про­тив такого подхода, клеймят как сторонников легализации наркотиков. Это произошло даже со мной, когда я поддержал (с помощью долларов, оставшихся после уплаты налогов) лега­лизацию использования марихуаны в медицинских целях.
К счастью, я могу справиться с таким обвинением. На деле я не защищаю легализации наркотиков. Люди, которые при­страстились к наркотикам, уже не отвечают за свою судьбу, и их следует защищать от такого пристрастия. К марихуане при­страстие не вырабатывается, но она вредна для детей, посколь­ку пагубно влияет на краткосрочную память и затрудняет учеб­ный процесс. То, что я защищаю, это не легализация. Иными словами, необходимо прекратить ставить знак равенства между наркотиками и преступлением. Обращаться с наркоманами как с преступниками — это не лучший способ борьбы с на­ркоманией.
Участие Фонда в кампании за финансовую реформу отно­сится к обеим группам проблем. Политика — еще одна сфера, куда проникли рыночные ценности. Политики тратят много времени и усилий, чтобы добыть деньги, а обсуждение про­блем подменено оплачиваемыми политическими заявления­ми. В рамках своих усилий Фонд предоставил значительную сумму организации, которая пропагандирует «вариант чистых денег», особенно применительно к штатным и местным вы­борам. Эксперты полагают, что реформировать федеральные выборы будет намного труднее. Одновременно мы предоста­вили несколько меньшую сумму Центру Бреннана (Вrеппап Center) Нью-Йоркского университета для наблюдения за не­предвиденными последствиями всех усилий по реформирова­нию предвыборных кампаний, включая наши собственные. Правила всегда имеют непредвиденные последствия, а про­шлые попытки реформирования предвыборных кампаний фактически приводили к еще более серьезным злоупотребле­ниям в виде «мягких» денежных взносов и рекламы в пользу отдельных кандидатов.
Третья крупная группа вопросов связана с неравенством в распределении богатства. Это подводит нас к более традици­онным направлениям филантропии в США: социальная по­мощь, «ловушка» бедности, беременность среди девочек-под­ростков, неравенство в получении образования и т.п. Мы ищем нишу, куда другие фонды, возможно, заглядывают неохотно, или где наша поддержка могла бы служить стратегической за­даче воздействия на государственную политику. Например, когда в 1996 г. Конгресс лишил легальных эмигрантов неко­торых элементов социальной помощи, я предоставил 50 млн. дол. для создания Фонда Эммы Лазарус (Emma Lazarus Fund) с целью помочь иммигрантам, пострадавшим от этой непро­думанной политики. Я сделал это с целью высветить непред­виденные отрицательные последствия реформы социального обеспечения в надежде, что мое обращение дойдет до поли­тиков, а также будет содействовать значительному числу жертв этой политики в вопросах натурализации, обучения англий­скому языку, получения юридической помощи и т.п. В мо­мент написания этой книги Конгресс восстановил ассигнова­ния на эти цели в размере 14 млрд. дол., но многое еще пред­стоит сделать.
На другом направлении я предоставил помощь с целью бро­сить своего рода «вызов» и побудить государственных и част­ных доноров обеспечить полезное занятие по окончании учеб­ных часов всем школьникам Нью-Йорка. Известно, что если дать детям какое-то полезное занятие с 3 до б часов дня, то это улучшит результаты учебы, поможет родителям и избавит их от беспокойства. Наша цель заключается в том, чтобы из­расходовать 1 тыс. дол. в расчете на каждого ребенка в год и посмотреть, что это даст. Реакция со стороны федеральных, штатных и местных органов власти воодушевляет.
Мой Фонд использовал аналогичный подход в Балтиморе, где такой грант-«вызов» помогает мэру разработать план созда­ния пунктов лечения наркоманов, желающих порвать со своей привычкой, но вынужденных ждать очереди длительное время из-за нехватки таких пунктов. В Балтиморе мы также пытаемся помочь в решении ряда городских проблем — от наркомании и преступности до нехватки школ и безработицы — иным мето­дом, по сравнению с другими фондами, а именно предоставляя местному органу полномочия принимать решения о получении грантов и приоритетных направлениях расходования средств, т.е. на основе модели, отчасти схожей с той, какую я применил в бывших коммунистических странах.
Программы фондов непосредственно не относятся и к по­литике, которую должны проводить США, поскольку суще­ствует много вещей, которые способен сделать фонд, и много вещей, которые способны сделать правительство, и эти вещи не совпадают. Тем не менее эти программы прямо относятся к концепции открытого общества. А концепция открытого об­щества непосредственно относится к нынешнему мировому экономическому кризису. В экономическом плане мы теперь купаемся в лучах ложной зари. Предстоит худшее. Но если мы сумеем осознать, что реально обещает открытое общест­во, заря может оказаться вовсе не ложной. Она могла бы зна­меновать собой новое начало и позитивный шаг в направле­нии не лишенного недостатков, но улучшающегося мира.
1 ... 10 11 12 13 14 15 16 17 18
Карта сайта

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;



2010-05-02 19:40
referat 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная