Лаура Эллиот Теперь я твоя мама - 8
Учебные материалы


Лаура Эллиот Теперь я твоя мама - 8




Мириам разложила по тарелкам рагу «Беф бургиньон» из большой глиняной супницы. Дэвид ел с аппетитом, макая в соус кусочки хрустящего хлеба. Он отламывал хлеб и давал его сыну. К тому времени я уже точно поняла, кем он ему приходится. Джои было три года от роду, и он был очень похож на Дэвида: те же темно-карие глаза и темно-русые волосы, высокий широкий лоб, легкая усмешка.
Три резких гудка прозвучали словно гром среди ясного неба. Джои вздрогнул и посмотрел на отца. Возле ворот остановился голубой автомобиль. За рулем сидела женщина с длинными черными волосами. Она снова нажала на клаксон.
– Ну, нам пора, малыш.
Дэвид поднял сына со стула и взъерошил его волосы. Потом отнес Джои к воротам и отдал женщине. Назад он вернулся быстро и тут же пошел на второй этаж, извинившись и сказав, что ему нужно сделать несколько звонков.
– Молодые люди, – вздохнула Мириам, – так легкомысленно относятся к собственному счастью. Какое-то время после рождения Джои они пытались наладить отношения, но из общего у них остался только сын. Коррин связалась с местным плотником, и они решили перебраться в Канаду.
Мириам также вскользь упомянула о том, что они никак не могли решить, у кого останется ребенок. Дело даже не дошло до суда, поскольку отец-одиночка, которому только недавно минуло двадцать лет, не имел никаких шансов получить право опеки.
По крайней мере, Коррин О'Салливан не запретила Дэвиду встречаться с сыном. Я понятия не имела, кто занимался моим ребенком в тот сумасшедший год после смерти матери. У нее был рак мозга, его обнаружили слишком поздно. Многие месяцы после смерти матери отец бродил по дому словно в тумане, вздрагивая от резких звуков, как будто ожидал, что она появится из темного угла или выпрыгнет из-за закрытых дверей и закричит на него.
Я нашла утешение в руках Шейна Диллона, потом Лайама Магуайра, потом Джейсона Джексона. Мрачные переулки, задние сиденья машин, моя спальня, когда отца не было дома. Мне не доставляли особого наслаждения эти мимолетные встречи, нетерпеливая возня, краткое удовлетворение, которое получали они, а не я. Однако мое желание, казалось, было невозможно удовлетворить. Я понимаю это теперь. Желание быть любимой без оглядки, без условий. Этакое первобытное сильное желание. С чего бы еще нам вести эту гонку бесконечно? С чего бы еще подвергать свои тела таким гротескным движениям, животным стонам и вздохам, дикому удовлетворению, которое через минуту забывается и, в моем случае, не значит ничего?
– Шлюха, – сказал мой отец, когда Тесса обратила его внимание на то, что у меня начал выпирать живот.
К тому времени я была на пятом месяце и делать аборт, как он немедленно потребовал, было уже поздно.
– Улетишь в Лондон первым же самолетом, – заявил он тогда. Быстрое решение.
Но Тесса не хотела, чтобы он сваливал мою проблему на других.
– Слишком поздно, – повторяла она, – даже если бы она не была на пятом месяце, это противозаконно и большой грех.
В стране, где проблема абортов была предметом активного обсуждения, она ратовала за их запрет.
– Приемная семья – вот решение, – сказала она, и, возможно, в конце концов так бы все и произошло.
Я была против любого варианта. Как же я ненавидела их, его и ее, таких довольных друг другом, когда моя мать еще не успела остыть в могиле! Никто из нас не предполагал, что мой мальчик сам решит, приходить ему в этот мир или нет.
Когда Дэвид, отдав Джои Коррин, вернулся в кухню, лицо у него было рассерженное. Я знала, в чем причина. Утрата. Я была, пожалуй, единственным человеком, который мог в полной мере разделить те чувства, которые он испытывал, когда видел, что ребенка от него забирают.
Я не видела его до официального открытия новой студии Мириам. Это было довольно веселое мероприятие по сравнению с обычными официальными приемами, которые я организовывала. Никаких приглушенных или напряженных разговоров между незнакомыми людьми, которые потягивают теплое вино и пытаются найти общий язык. Люди, пришедшие в студию Мириам, вели себя шумно и непринужденно. Они собрались, чтобы отпраздновать ее морских коньков, этих нежных морских обитателей с выпирающими брюшками, которые спариваются ради жизни и поют песни любви, купаясь в серебристых лучах полной луны.
Сегодня, сидя за столом у меня в кухне, которая когда-то принадлежала ей, Мириам спросила, как я себя чувствую. У нее было настороженное выражение лица, словно она пробиралась через заросли чертополоха. Она хотела знать, виделась ли я с доктором Виллиамсон.
Я отрицательно покачала головой и сказала, что у меня все под контролем. Я виделась с доктором, когда была в Дублине у отца. Доктор прописал мне антидепрессанты на следующие несколько месяцев.
Она нахмурилась, словно я предложила добавить ей в чай мышьяка.
– Они только замаскируют твои симптомы, – сказала она. В ее голосе чувствовался металл. – Мы тут не все сплошная деревенщина, – добавила она, – доктор Виллиамсон – высококвалифицированный и опытный врач.
– Я страдаю от истощения, – ответила я. – У меня ребенок, который не спит по ночам.
Она прикусила нижнюю губу и отвернулась.
– Я не утверждаю, что тебе нужно к психологу, но мне кажется, что у тебя небольшая послеродовая депрессия.
Ты проснулась, словно услышав ее слова. Мириам махнула мне рукой, чтобы я посидела, а сама отправилась на второй этаж за тобой. Прошло несколько секунд. Я услышала ее шаги наверху. Скрип старого дерева рассказывает собственную историю. Я медленно поднялась по ступенькам, пропустив пятую, которая постоянно скрипит, и остановилась наверху. Она держала тебя на руках. Она положила подбородок тебе на голову и похлопывала по спине. Ты довольно агукала, а Мириам рассматривала спальню Дэвида.
На стуле лежал свитер. Книга и плеер были на комоде. Я не трогала ничего в его комнате с тех пор, как он уехал на прошлой неделе. Было очевидно, что мы больше не спали вместе. Хуже всего, когда ты знаешь, что и где расположено в доме. Потому что можно догадаться, чем люди могут заинтересоваться. Я отвернулась и, прежде чем она смогла меня заметить, спустилась в кухню.
– Вам с Дэвидом надо взять тайм-аут, – сказала она, вернувшись со второго этажа. – Я могу взять отгул на несколько дней и пожить здесь, чтобы присматривать за малюткой.
Я забрала тебя у нее и посадила себе на колени. Ты начала плакать, ерзать и сучить ножками.
– Колики, – предположила Мириам, – у Дэвида все было так же первые несколько месяцев.
Она любит сравнивать их. Мириам была очень рада, когда оказалось, что у тебя карие глаза. Она называла их глубокими озерами. Как у ее отца.
– Может, как-нибудь позже, летом, – пообещала я ей, – возможно, тогда мы уедем.
Она отмахнулась от моих слов, полагая, что наша дружба оправдывала такую бесцеремонность с ее стороны.
– Жизнь в уединении лишает тебя радости общения, – сказала она. – Слишком много одиночества – это удел мужчин с бородами, которые любят сидеть в глуши.
Она хохотнула, видимо ожидая, что я хотя бы улыбнусь, но выражение моего лица не изменилось, и она смущенно уставилась на свои руки.
Я проводила ее до входной двери. Она поцеловала тебя в обе щечки.
– Мне жаль, что ты не вернешься в студию, – посетовала Мириам. – Но теперь у тебя есть все для счастья. Присматривай за моим сыном. Он уже потерял одного ребенка. Позволь ему радоваться дочери. Очень жаль, что ему приходится столько времени проводить вне дома.
– Это его выбор, – ответила я.
– Да?
Это был риторический вопрос. Она уже знала ответ.
Я заперла за ней дверь. Подождала, пока наступит полная тишина. Ты забеспокоилась и начала смотреть по сторонам. Ты постоянно оглядывалась вокруг, словно пытаясь что-то найти. Мириам была права, когда назвала твои глаза озерами. Я хочу, чтобы они были наполнены любовью ко мне, но чаще всего они наполняются слезами и ты просыпаешься среди ночи с криком, из-за которого я вскакиваю с кровати словно ошпаренная. Я укачиваю тебя… укачиваю… хожу по комнате, пока ты не выбиваешься из сил и не засыпаешь.
Глава двенадцатая
Карла
Сегодня утром было не так много писем, как всегда. Они начали приходить вскоре после исчезновения Исобель. В основном в них выражали поддержку и надежду. Из таких писем частенько выпадали образки, освященные цветы и иконки. Также бывали амулеты, небольшие пакетики с кристаллами и высушенными листочками четырехлистного клевера, талисманы и фиалы с песком или жидкостями странного цвета. К последним обычно прилагались длинные, запутанные инструкции по призыву духов. Но были и другие письма. Карла не могла понять, были их отправители ненормальными или просто очень жестокими людьми. Они писали, что Карлу покарал Бог за ее распутное поведение.
Вавилонская блудница…
Шлюха… Бесстыдная потаскушка…
Господь решил покарать твою порочную натуру.
Эти письма в основном намекали на рекламную кампанию белья, в которой она принимала участие. Были в таких конвертах и вырезки из газет – сложенные много раз и в подозрительных пятнах. Она видела себя в белье и прозрачных майках в откровенных позах. Как бездумно она, гордая собственным телом, носила такую одежду, наслаждаясь вниманием камеры и пребывая в приятном неведении относительно того, что эти фотографии будут преследовать ее остаток жизни.
С тех пор как полицейские прекратили поиски, поток писем почти иссяк. Карла швырнула пачку новых писем на стол и сварила себе кофе. Она прочла каждое, надеясь, что где-нибудь среди этих посланий найдется разгадка исчезновения Исобель. Пока что она ничего не смогла вытянуть из сочувствующих писем. Да и из обличающих писулек, которые бередили ее душу, почерпнуть удалось немного.
Экстрасенс по имени Миранда Мей прислала ей сегодня утром письмо с предсказанием. Впервые письмо от экстрасенса было коротким и содержательным.
Уважаемая Карла!
Я получила сильные сигналы от вашей дочери. Ищите ее в месте камня. Она в безопасности и окружена заботой. Не отчаивайтесь. Не гасите свечу надежды. Ваше терпение будет вознаграждено.
Карла нахмурилась и засунула письмо назад в конверт. Следующее письмо было не из приятных. Еще даже не открыв, она почувствовала, как от него исходит темная энергия злобы и религиозного фанатизма, которым были одержимы отправители. Карла уставилась на неразборчивые каракули: «Ты заслужила гнев Божий… твой ребенок избежал жизни, полной презрения и грехопадения…»
Такие слова больше не пугали и не задевали ее. Но они ни на йоту и не приближали ее к цели.
Карла стояла в кухне, держа в руках чашку с остывшим кофе и глядя куда-то вдаль. В дверь позвонили. С тех пор как она забрала почту, прошло два часа. Она понятия не имела, как время успело так быстро пройти и чем она занималась. Такое случалось часто: куски времени исчезали, словно ее разум выключался, пытаясь дотянуть до вечера. До этого был солнечный день, а теперь небо посерело, начался дождь.
– Я уже собиралась уходить, – сказала Рейн, встряхивая зонт. – Я уже сто лет стою здесь.
– Извини, я не слышала.
Карла вернулась в кухню, только сейчас заметив овощи, которые купила накануне и вывалила на пол, собираясь распаковать позже. Замороженную еду придется выкинуть. Запах вчерашнего ужина все еще витал в воздухе, хотя она не помнила, чтобы готовила. Карла убрала со стула какие-то грязные вещи, чтобы Рейн могла сесть.
– Кофе, – предложила она, – только что сваренный.
Она подняла кофейник, поняла, что он холодный, и поставила его на огонь.
Обычно раз в день Рейн звонила, чтобы узнать, как у нее дела. Коллекция «Ожидание» больше не выпускалась. Будущие матери отказывались носить одежду марки с такой трагической историей. Так как Рейн вложила в рекламную кампанию все деньги, ей пришлось объявить свою маленькую дизайнерскую фирму банкротом и назначить управляющего имуществом.
«Беда не ходит одна», – подумала Карла. Роберт теперь занимается перекладыванием бумажек, а она день за днем сидит дома, ожидая непонятно чего и замирая всякий раз, когда слышит звонок в дверь. Она роется в почте, надеясь найти разгадку, просматривает газеты в поисках упоминания о дочери. И ждет Роберта.
Редактор из «Уик-энд-флер» позвонила ей и вежливым, но твердым голосом сообщила, что контракт с ней продлевать не будут. Читатели хотят, чтобы по субботам их развлекали, а не напоминали о всяких ужасах, которые могут случиться, если они на секунду потеряют бдительность. Она знала, что не сможет вернуться на подиум, хотя и хочет этого. Она понимала, что ее жизнь больше не будет такой, как прежде. Карла не знала, чего ей ждать от будущего. Она жила сегодняшним днем. Загадывать на больший период времени было невозможно.
Она сварила свежий кофе и поставила кофейник на стол.
– Что это такое? – спросила Рейн.
– Постоянно пишут, – ответила Карла. – Хорошие, сумасшедшие и отвратительные.
Рейн, прочитав одно из писем, поежилась и уронила его на стол.
– Больной ублюдок, – пробормотала она. – Ему нужна помощь, и лучше в виде смирительной рубашки.
– А может, это женщина. – Карла пожала плечами. – Как обычно, от анонима.
– Почему ты не сжигаешь эту дрянь после первой же строчки? – спросила Рейн.
– Потому что… Я не знаю… Я надеюсь отыскать там подсказку.
– Подсказку? – нетерпеливо перебила Рейн. – Мы говорим сейчас о бреде больных, сумасшедших людей. Как ты можешь верить этому дерьму?
Карла заколебалась и сглотнула.
– Может, это наказание…
– За что? – спросила Рейн.
– За вещи, которые я делала в прошлом.
– Ах, в прошлом… – Рейн собрала конверты в аккуратную стопочку. В ее голосе слышалось волнение. – Мы все совершали в прошлом поступки, вспоминать о которых неприятно. Покажи мне человека, у которого иначе. Я воткну в него иголку, чтобы убедиться, что он живой. Никто не имеет права судить…
– Бог имеет право.
– Бог? С каких это пор ты веришь в Бога?
– Рейн, насмехаться легко…
– Я не смеюсь над тобой, – возразила Рейн. – Но я хочу услышать, что это за Бог, который заморозил твое прошлое и теперь требует покаяния. Не тот ли это Бог, который сказал: «Пустите детей приходить ко Мне»?
– Пустота, – сказала Карла, – ничто не может наполнить ее. Должна быть причина…
– Да, – согласилась Рейн. – Было совершено ужасное преступление. То, что случилось с тобой и Робертом, – это трагедия, а не наказание. У тебя еще есть такие письма?
Карла вытянула ящик шкафа и высыпала его содержимое на стол.
– О боже!
Письма не помещались на столе. Рейн сгребла их в кучу, отодвинула подальше от Карлы и указала ей на дверь кухни.
– Иди наверх и сними этот ужасный халат. Ты похожа в нем на медведя. Тебе нужно убираться отсюда – и быстрее. У меня хорошие новости. Мне предложили работу. Я расскажу о ней за обедом.
Когда Карла вернулась, Рейн уже успела разложить письма в две стопки.
– Это должно исчезнуть, – указала она пальцем на одну из них.
Карла заметила, что эта стопка была намного меньше, но именно эти письма занимали ее мысли. Рейн открыла заднюю дверь. Дождь уже перестал. Сквозь облака проглядывало солнце. Она вытащила жаровню в центр террасы и наполнила ее письмами.
– Люди, которые написали эту грязь, не имеют к тебе и к твоему прошлому никакого отношения. – Она протянула Карле коробку спичек. – Подожги их!
Первая спичка быстро погасла, но вторая разгорелась. Карла подожгла одно письмо, другое… Они смотрели, как бумага сворачивается и темнеет, оскорбления на мгновение проступают и исчезают навсегда.
Во время обеда в «Шинс» Рейн рассказала ей, что британская сеть магазинов «Фуксия» намеревается открыть в Ирландии шесть фирменных магазинов. Они наняли Рейн сделать дизайн их коллекции непромокаемой одежды.
– Рейнвер, – сказала она, и они чокнулись бокалами. – Как же еще ее назвать?
– За Рейнвер. – Карла посмотрела в окно. Снова начался дождь. – Похоже, твоя коллекция будет пользоваться успехом.
– Придется много путешествовать, – Рейн нахмурилась.
Ее оживление сменилось озабоченностью. – Мама сейчас вроде чувствует себя хорошо, но я подозреваю, что она, как когда, скрывает от нас реальное положение вещей.
– Я позабочусь о ней, – заверила Карла. – Мне надо чем-нибудь заниматься. Этот случай попортил ей немало крови…
– Неправда, – возразила Рейн и покачала головой. – Наоборот, он сделал ее сильнее. Она не собирается умирать, пока Исобель не вернется домой.
Карла крутила бокал в руке и расплескала вино на стол.
– Четыре месяца, – сказала она. – Я не верила, что проживу и три часа.
– Ты сильная, – ответила Рейн. – Сильнее, подозреваю, чем мой брат.
– Глупости.
– Правда? Он много пьет?
– Не очень.
– В смысле?
– Ему не нравится работать в офисе.
– Может, он хочет получить пулю в лоб? – резко спросила Рейн. – Он может выглядеть, как обычный парень, но теперь его узнают.
– Он хорошо понимает степень риска. Все изменилось, Рейн. Все. Я просыпаюсь утром и думаю, смогу ли встать с постели. Смогу ли дойти до душа, до кухни. Смогу ли выйти из этого ресторана. Звонит телефон, и я думаю, что, может быть, что… может, сегодня… или никогда… О боже! Я сейчас расплачусь, и все будут на нас пялиться.
– Нет, не будут, – Рейн схватила ее руку и крепко сжалa. – Успокойся, Карла, вот так…
В тот вечер она сидела перед телевизором и ждала Роберта. В передаче «Неделя на улице» показали Эдварда Картера. Обычно, если его показывали по телевизору или вспоминали о нем по радио, она сразу же переключала станцию, но сейчас так и сидела, не притронувшись к пульту. У него брали интервью по поводу трибунала, который занимался коррупцией и злоупотреблением служебным положением в высших эшелонах власти. Эдвард Картер, с тех пор как ушел в политику, немного набрал вес, что придавало ему солидности. Его темные волосы с редкой сединой были достаточно длинными, чтобы он выделялся на фоне других политиков. 1 ... 4 5 6 7 8 9 10 11 ... 37

Карта сайта

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;



2010-05-02 19:40
author-karamzin.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная